О евреях и словах - Амос Оз Страница 7

А теперь давайте сделаем небольшое отступление и расскажем кое-что о невербальных составляющих культурной памяти. Мы не знаем, можно ли различить слова в разговоре пальм, однако нам известно, что традиции складываются не только из слов. В каждой культуре есть визуальные, музыкальные и поведенческие символы, и евреи — не исключение. Культурный словарь может включать в себя мимику, позы, жесты, запахи и вкусы. Евреи диаспоры, строя жилища, были обязаны оставлять один камень или один участок стены неокрашенным, в память о разрушении Храма. Этот обычай превратил голый камень в слово, а дом — в книгу. Пока дом стоял, он рассказывал историю. И точно так же по сей день рассказывает историю пасхальное блюдо с символической едой, дополняющее Агаду своей красочной бессловесной речью. Слов у нас и так достаточно.

Эта всепоглощающая любовь к текстам, олицетворением которой стал Йоханан бен Закай, переросла в длинные сложные отношения между еврейскими учеными и письменным словом. О собрате рабби Йоханана, мудреце Йонатане бен Узиэле, было сказано: «Когда он сидел и изучал Тору, каждая птица, пролетавшая над ним, мгновенно сгорала». Это вам не добродушный святой Франциск, беседующий со зверями и птицами. Пылкая страсть рабби к учебе могла легко превратиться в пламя фанатизма. Или по меньшей мере в асоциальность. О рабане Йоханане пишут, что он «за всю жизнь… никогда не вел праздных речей, не мог пройти и четырех локтей, не изучая Тору и не надев тфилин, и никто не являлся в дом учения раньше, чем он».

Вполне возможно, что эти мудрецы были не очень приятными людьми. На протяжении всего Талмуда мы почти (а иногда и совсем) не слышим от них обычных человеческих разговоров. Однако они, по всей видимости, были великими учителями. И вот мы возвращаемся к нашей основной теме: слияние наставника и родителя, сыгравшее столь важную роль в еврейском текстовом континууме.

В христианской традиции биологический родитель и духовный учитель разделены. Если вы католик, то не можете приходиться сыном своему священнику, разве что в образном смысле. Гилель Старший, живи он в христианском мире, не смог бы произвести на свет своих лучших студентов. Лично мы считаем, что всегда хорошо иметь возможность родить и воспитать нескольких учеников. Но не будем идеализировать ситуацию: раввин, который отчаянно пытается сосредоточиться на галахических вопросах в тесном домике, полном орущих детей, при этом крыша протекает, а под ухом супруга бубнит свои супружеские жалобы — неужели этот раввин никогда не завидовал толстячку-пастору, живущему в уютном доме неподалеку?

Ну, как уклончиво говорили на идише там, откуда родом наша семья, азой[3].

Как в Библии, так и в Талмуде древнееврейское существительное бен («сын») и глагол ламед («учить»), как правило, появляются в одном и том же предложении. Слова хорэ (родитель) и морэ (учитель) — однокоренные. Мы уже видели, что талмудический наставник и отец часто совпадают. Йоси бен Хони однажды высказал чудесное, хотя и спорное, предположение: «Человек завидует всем, кроме сына и ученика».

Еврейские письменные источники полны упоминаний об этой уникальной общественной единице: «учитель-родитель». Самые строгие рабби порой проявляли трогательную отцовскую гордость за учеников, а самые нежные родители порой бывали весьма решительными, когда приводили своих чад (зачастую, как вы помните, в солидном возрасте трех лет) в класс, где тех ожидали долгие беспросветные дни унылой учебы.

Образованное потомство — залог коллективного выживания. Мальчиков и девочек воспитывали — в неравных условиях — с четкой установкой на то, чтобы сохранять и нести дальше накопленную мудрость общества. Таким образом практические знания, обычаи и истории передавались из рода в род. В мировой культуре существует тенденция, которая гораздо шире еврейской традиции: воспринимать всех примерных сыновей и дочерей как неких носителей эстафетной палочки. Блудные же сыновья и дочери, «извращающие пути свои», юные бунтари и «сердитые молодые люди» представляют собой угрозу: они могут сломать палочку, средоточие коллективной памяти. Отвернуться от родительских учений. Прекратить рассказывать истории.

Но обратите внимание на одну особенность: у евреев традиция рассказывать истории довольно рано стала предписанием, заповедью, привязанной к конкретному тексту. Народная мудрость в ее устной форме превратилась в свод письменных текстов. С давних времен отцы имели доступ к писаниям, которые они могли зачитывать сыновьям. Формула «из рода в род» была в прямом смысле высечена в камне, начертана на папирусе, пергаменте, а впоследствии на бумаге. Библейское повеление «и скажи сыну твоему» (в оригинале здесь стоит глагол агед, обозначающий устное высказывание) было записано, и запись эта стала канонической. Текстовая цепочка росла, взять хотя бы вышеупомянутое повеление: из книги Исход 13:8 в Иерусалимский и Вавилонский Талмуды, оттуда в труды Маймонида, но, что еще важнее, — в неизменно популярную пасхальную Агаду.

Агада, маленький сборник текстов для пасхальной литургии, вероятно, возник в эпоху Второго Храма, а самая ранняя из ее письменных версий принадлежит перу Саадии Гаона, жившего в X веке н. э. еврейского философа из Египта. Это как раз та книга, которую следует читать за столом; она содержит в себе целый ряд древних молитв, комментариев к Торе, а также песен, пришедших из средневековой устной традиции. «Агада» означает «сказание»; это прямая отсылка к «и скажи сыну твоему». Сказанное слово было поймано и заключено в книгу, но каждый год на Песах, за столом и в синагоге, оно вновь превращалось в устную речь. Отцы и учителя читали, сыновья и ученики слушали, пели, говорили и запоминали. Матери и дочери сидели за семейным столом, где книжная премудрость была разложена по тарелкам. И, думается нам, им тоже доставалось по порции.

На очень раннем этапе рассеяния еврейские семьи поняли, что они должны служить передатчиками народной памяти, содержащейся в письменных текстах. Существует распространенная ошибка — относить начало жизни в диаспоре к последнему разгромленному восстанию 135 года; на самом деле диаспора возникла намного раньше, когда еврейские общины рассеялись по Персидской и Римской империям. «И дни эти, — заключает книга Эсфири, — памятны и празднуемы из рода в род в каждой семье, в каждой области и в каждом городе; и эти дни Пурима не будут отменены среди иудеев, и память о них не исчезнет у потомков их»; текст, вероятно, родом из IV века до н. э., вошел в Библию, но в ту эпоху, которая в нем описана, евреи уже были книжным и живущим в рассеянии на родом; еврейские родители уже наказывали детям помнить историю, передавать ее дальше. И вот уже два с половиной тысячелетия мы, запасшись множеством сортов специальной выпечки, чтобы торжество