Персидские войны Рима - Андрей Валерьевич Банников Страница 7

вынуждены, как пишет Геродиан, довольствоваться тем, что защищали щитами свои тела, а не сражались. «Наконец все они, собравшись в одно место и, устроив из выставленных вперед щитов подобие стены, отбивались в положении осажденных и, со всех сторон забрасываемые стрелами, и получая ранения, отражали неприятеля со всей возможной храбростью до тех пор, пока все не были перебиты»[57]. Это было страшное поражение, более тяжелое, чем разгром Красса при Каррах и сопоставимое по своим масштабам с гибелью легионов Вара в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.). Только отсутствие какой-либо конкретной информации в источниках мешает нам дать адекватную оценку произошедшей катастрофе. Впрочем, слова Геродиана не оставляют повода для сомнений: «Поражение это было величайшим и неслыханным для римлян, ибо погублена была великая сила, не уступавшая силой духа и мощью никакой из древних; персу же удача в столь великом деле внушила надежду на еще большие подвиги»[58].

В «Истории Августов» такая позиция греческого историка объясняется тем, что он умышленно порочил память Александра, поскольку испытывал к нему сильную неприязнь и, напротив, симпатизировал свергшему его Максимину[59]. Безусловно, Геродиан не был образцовым историком. Он опирался главным образом на устную традицию, и, заботясь об увлекательности повествования, мог иногда неверно отображать имевшиеся у него факты. Но не будем забывать, что он все же был современником описываемых событий и создавал свое сочинение не в последнюю очередь для тех, кто хорошо помнил период правления Александра. Поэтому ему было бы трудно совершенно исказить дела недавнего прошлого. Иное дело «История Августов»[60]. Здесь речь идет уже не об искажении, а о прямой и нарочитой фальсификации. Поэтому автору этого труда по идеологическим соображениям было гораздо проще превратить позорное поражение в триумф, чем Геродиану — украсть лавры у императора, правившего еще совсем недавно и всеми горячо любимого за свою мягкотелость.

Получив известие о гибели месопотамской группировки и видя, как смерть от болезни косит его собственные ряды, Александр отдал приказ армии, находившейся в Мидии, возвращаться восвояси.

Отступление происходило в тяжелых условиях в горах, когда уже ударили морозы. Многие солдаты отморозили руки и ноги. Геродиан утверждает, что до римских пределов из этого корпуса добралась лишь малая часть.

Сам Александр повел свои войска в Антиохию. Во время этого перехода многие из его солдат погибли от непрекращавшейся болезни. Поэтому когда он наконец оказался в столице Сирии, некогда уверенная в своих силах римская армия представляла собой печальное зрелище. Эпилогом (или, скорее, эпитафией) этого нового «анабасиса Александра» стали слова Геродиана: «Великое уныние распространилось в войске, и дурная слава пошла об Александре, утратившем прозорливость и счастье; и из трех частей армии, которые у него были, большинства он лишился вследствие разных несчастий — болезни, войны и мороза»[61].

Оказавшись в Антиохии, вдали от опасностей и тревог войны, Александр быстро оправился и постарался щедрыми подарками и денежными раздачами возвратить себе расположение солдат. В то же самое время он стал спешно собирать силы на случай, если персы вознамерятся перенести войну на римскую территорию. Однако скоро он получил известие, что «хотя и вышло так, что варвары в целом казались победителями» (по версии Геродиана), но в произошедших столкновениях персидская армия понесла не меньшие потери, чем их противники. «Ведь римляне, — поясняет Геродиан, — уступили победу не без проявлений мужества и сами причинили врагам достаточно вреда, разбиты же были они потому только, что оказались в меньшем числе, так что при почти одинаковом с обеих сторон числе павших воинов представляется все же, что оставшиеся в живых варвары одержали победу благодаря превосходству в числе, а не своей мощью»[62].

В Антиохию приходили известия, что в Персии начались волнения, которые препятствуют царю собраться с силами для продолжения войны с римлянами. Поэтому Александр быстро успокоился и, в очередной раз забыв о хлопотах военного времени, предался развлечениям и удовольствиям, которые в изобилии предлагала ему сирийская столица. Но скоро беззаботную жизнь императора нарушили сообщения о начавшихся вторжениях в Европе: аламанны опустошали территорию Декуманских полей, а карпы и язиги — области Нижнего Дуная.

Когда эти известия распространились в армии, возмутились солдаты-иллирийцы, ставившие императору в вину, что их постигло двойное несчастье: их товарищей похитила болезнь, а родные гибли от рук варваров.

Поскольку опасность германских набегов стала угрожать уже самой Италии, Александр, оставив необходимые для защиты восточных рубежей войска, укрепив стенами легионные лагеря и сторожевые пункты, против воли покинул Антиохию и с основной частью армии поспешил в Италию, а затем через Галлию двинулся к Могонциаку (совр. Майнц)[63].

Три или четыре года после описанных выше событий персы оставались спокойными и не пытались продолжать войну за наследие предков. Впрочем, это вовсе не значило, что Сасаниды отказались от своих прежних притязаний.

Максимин Фракиец (235–238), сменивший Александра Севера, был вынужден вести тяжелые войны с германцами, поэтому он не мог уделять достаточного внимания восточным рубежам, где положение дел с каждым годом становилось для римлян все более неблагоприятным.

Оправившись от понесенных потерь, Арташир собрал новую армию и в 235 г. опять вторгся в римскую Месопотамию и осадил Нисибис и Карры. Очевидно, тогда же была захвачена Эдесса (совр. Урфа), поскольку в период правления Максимина здесь не выпускалась монета с его именем. Заняв эти стратегически важные пункты, царь в апреле 239 г. взял крепость Дура-Европос[64], осенью 240 г. — Хатру и, наконец, в 241 г. — Сингару и Ресену.

Ответом на эти действия стало решение сената отправить на Восток армию, возглавить которую должен был 17-летний император Гордиан III (238–244), но реальное руководство осуществлял бы Тиместий[65], префект претория и тесть императора.

Согласно утверждению Евтропия[66], Гордиан III демонстративно открыл двери храма Януса[67], когда персы еще только собирались напасть на римлян[68]. Зосим[69] также передает, что в Риме ожидали нападения персов на восточные провинции Империи, поэтому император первым обнажил меч[70]. Но прежде чем оказаться на восточном театре военных действий, Гордиану необходимо было провести кампанию на Балканах, страдавших от непрестанных вражеских вторжений. Нанеся несколько поражений варварам в Мёзии и Фракии, он переправился в Азию и достиг Сирии[71].

По версии «Истории Августов», когда император прибыл на Восток, Шапур I (241–272), сын Арташира, овладел уже не только Каррами и Нисибисом, но занял также и Антиохию[72]. Однако, узнав о появлении огромной римской армии[73], шахиншах был так напуган, что добровольно вывел свои гарнизоны из захваченных римских городов, не причинив