Цена разрушения - Адам Туз Страница 7

Он взялся за края трибуны, почувствовав под пальцами холодный, отполированный до зеркального блеска дуб. Сделал паузу, в зале замерли.

— Товарищ Сталин! — начал он, и его голос, к его собственному удивлению, прозвучал ровно, гулко, заполнив пространство. — Товарищи!

Он посмотрел не на правительство, а туда, где стояли его люди. На Катю, на Сашку, на Юдина, на всех остальных.

— Мы не делали ничего особенного. Мы просто делали свою работу. Ту, которой нас научила страна и партия. Врач у операционного стола, медсестра у постели раненого, учёный у микроскопа — они такие же бойцы и командиры, как и те, кто шёл в атаку с винтовкой. Только их оружие — знание. Их фронт — человеческое тело. Их победа — возвращённый к жизни боец, который снова может встать в строй или вернуться к своей семье.

Он видел, как кивают головы у пожилых генералов. Видел, как Жданов одобрительно сжимает губы.

— Война показала нам многое. Она показала, что можно защитить рубежи Родины сталью и огнём. Но она же показала, что Родину делают не только рубежи. Её делают люди. Люди, которые пашут, строят, учат, лечат. И жизнь, здоровье этих людей — такой же стратегический ресурс, как танки, самолёты, пушки. Их нельзя списать в утиль, их нельзя считать расходным материалом. Каждый спасённый — это не просто статистическая единица. Это — будущее. Будущее заводов, полей, лабораторий, будущее наших детей.

В зале воцарилась полнейшая тишина. Его слова, простые, лишённые пафоса, падали, как капли, в эту тишину.

— Победа дала нам шанс. Сейчас, когда отгремели пушки, наша главная задача — сделать так, чтобы жизнь каждого гражданина, каждого ребёнка, каждой матери в нашей стране была такой же защищённой, надёжной и крепкой, как и границы нашей Родины. Чтобы больше никогда матери не получали похоронки, а дети не оставались сиротами из-за болезней, которые мы уже умеем лечить. Чтобы инвалиды войны не чувствовали себя обузой, а становились опорой, примером силы духа.

Он снова перевёл взгляд на Сталина. Тот слушал, не двигаясь, прикрыв глаза, так что были видны только щёлочки. Курил свою вечную трубку, выпуская струйки дыма.

— Сегодняшние награды — это не нам лично. Это — всему коллективу «Ковчега», каждому хирургу и терапевту, каждой медсестре и санитарке, каждому учёному и лаборанту, которые сутками, без сна и отдыха, не отходили от операционного стола, от лабораторного столика, от постели больного. Кто делал свою работу, не ожидая наград, а потому что иначе нельзя. Кто верил, что своим трудом он приближает тот день, когда слово «война» станет просто страницей в учебнике истории, а не кошмаром наяву.

Он сделал последнюю паузу, собрался с мыслями, с силами.

— Спасибо партии, правительству, лично товарищу Сталину за высокую оценку нашего труда. Но главная наша награда — это доверие. Доверие страны, доверие тех, кого мы лечили. И мы обещаем: мы это доверие оправдаем. Мы будем работать так же честно, так же самоотверженно и так же эффективно, как работали все эти годы. Потому что наш фронт — фронт жизни — никогда не закроется. Спасибо.

Он отступил от трибуны. На секунду в зале повисла тишина, а затем её разорвали аплодисменты. Не бурные, не истеричные, а солидные, весомые. Генералы хлопали, не разжимая серьёзных лиц. Учёные кивали. Его собственная команда смотрела на него с таким обожанием и гордостью, что у Льва на мгновение перехватило дыхание. Он коротко кивнул им и спустился с трибуны, возвращаясь на своё место. Его речь заняла меньше трёх минут.

Церемония продолжалась, но для Льва она уже закончилась. Он стоял, чувствуя, как тяжесть на груди постепенно превращается из физической в моральную. Он сказал то, что думал. Но понимал ли он сам всю меру ответственности, которую только что на себя взвалил? «Фронт жизни». Красивые слова. А за ними — годы борьбы с бюрократией, с дефицитом, с косностью, с самими собой. И теперь ещё — с высочайшими ожиданиями.

Наконец, последние награды были вручены, последние рукопожатия отданы. Сталин и члены Политбюро стали покидать зал. Церемониальная часть была окончена. Но Лев знал, что для него всё только начинается.

К нему подошёл тот же адъютант, что встречал их утром.

— Товарищ генерал-лейтенант Борисов, прошу за мной. Вас ждут.

Лев кивнул, обменялся быстрыми взглядами с Катей («Всё в порядке», — сказал её взгляд) и с Сашкой («Держись, начальник», — читалось в его напряжённых глазах). И пошёл за адъютантом, оставляя за спиной гул постепенно расходящегося зала, смех своих ребят и тяжесть золотых звёзд на груди.

Глава 3

Золотые звезды ч. 2

Адъютант повёл его не к главному выходу, а через один из боковых проходов — узкую дверь, почти незаметную в мраморной облицовке. За ней оказалась лестница, ведущая наверх, и длинный, неширокий коридор с невысокими сводами. Стены здесь были окрашены в тёмно-зелёный цвет, пол застелен плотным, глушащим шаги ковром. Изредка встречались часовые, стоявшие неподвижно, как статуи.

Лев шёл, пытаясь унять лёгкую дрожь в коленях. Не страх. Нет, страх он давно перерос. Скорее — напряжение перед сложной, непредсказуемой операцией, где анатомия пациента неизвестна, а инструменты могут оказаться непривычными. Он дышал глубоко и ровно, как делал всегда перед первым разрезом.

Наконец они остановились у неприметной дубовой двери с латунной ручкой. Часовой у двери, увидев адъютанта, молча отдал честь. Адъютант постучал, прислушался, затем открыл дверь и пропустил Льва внутрь.

Кабинет. Не тот парадный, что показывают иностранным делегациям, а рабочий. Просторный, но не огромный. Высокий потолок, большие окна, затянутые тюлем, за которыми виднелась кремлёвская стена и Спасская башня вдали. Воздух был густым от табачного дыма с пряным, восточным ароматом. Основное пространство занимал огромный стол, покрытый зелёным сукном. На нём царил строгий, почти педантичный порядок: стопки бумаг в папках, несколько телефонов, чернильный прибор, пара карандашей. Ничего лишнего.

У одного из окон, спиной к свету, стоял Сталин. Он курил свою знаменитую трубку, выпуская клубы дыма, и смотрел куда-то вдаль, за пределы Кремля. У стола, в кресле, сидел Берия. Лаврентий Павлович. В расстёгнутом кителе, в роговых очках, он что-то писал в блокноте, но когда вошёл Лев, поднял на