Бытовая культура итальянского Возрождения: У истоков европейского образа жизни - Вячеслав Павлович Шестаков Страница 67

реку, на котором стояли зрители, рухнул. Очень часто на празднествах использовались различные технические сооружения, поражавшие зрителей. В Италии для мистерий строились платформы с тремя секциями: для рая, ада и земной жизни. На венецианских празднествах вместо традиционных шествий использовались выезды на воде. На кораблях и барках, украшенных коврами и флагами, устанавливались подъемные машины, которые возносили в воздух фигуры гениев и богов. Костюмированные юноши и девушки изображали тритонов и нимф. Количество кораблей было так велико, что не было видно воды. Начиная с XV века в Венеции практиковалось проведение на Большом канале регат, зрелище, которое стало предметом изображения в живописи. На площади св. Марка проводились маскарады и турниры. Светские празднества, связанные с коронациями, свадьбами, приездом знатных людей, спортивными соревнованиями и конными ристалищами, вытесняли религиозные мистерии.

Венецианский карнавал собирал большое количество людей. На время карнавала население Венеции удваивалось. Из Венеции мода на карнавальные гуляния в масках распространилась по всей Европе. Другие итальянские города тоже использовали маски, но только для изображения мистерий. В Венеции маска была принадлежностью каждого. В Венеции изготовление масок стало видом массовой и прибыльной индустрии.

В Милане в празднованиях герцога принимал участие Леонардо да Винчи. Он изобрел для графа Сфорца машины, которые выполняли автоматические действия. Одна из машин представляла движение все небесных сфер. Грандиозные карнавалы происходили в Риме. Они сопровождались состязаниями между лошадьми, буйволами, людьми разных возрастов. Здесь проводились карнавальные «сражения» всадников и парады вооруженных горожан. В Риме практиковались маскарады на площадях и факельные шествия на улицах. Причем папа сам участвовал в уличных празднествах, разгуливая среди костюмированных масок или устраивая угощения для народа.

Помимо праздников в крупных городах, существовали и сельские праздники. Они чаще всего приспосабливались к ритму природы и приурочивались к смене времен года. Самым популярным был весенний праздник, День Мая, который носил языческий характер. На этом празднике приносили и дарили цветы, танцевали и избирали Лорда и Леди Мая. Впрочем, существовал и праздник Зимы. Популярны были и местные праздники с участием клоунов, танцоров в масках. Эти народные празднества были пронизаны ощущением витальной энергии, ощущением возрождающейся силы природы. «Карнавалы, посвященные сезонам года, в особенности весенние праздники, были видом магического предсказания, вдохновленными возрождением плодородия земли. Если смерти отдельного человека нельзя избежать, то человек может присутствовать в смерти Зимы и прихода Весны. Все это присутствует в сельскохозяйственных фестивалях, распространившихся в XV–XVI веках, в рождественских пантомимах или праздниках Мая в Англии, в немецких Fastnachtspiele. Главные особенности этих праздников общеизвестны: это брак земли и неба или различных растительных богов. Все это сохраняется в культе майских пар: Робина Гуда и девушки Мэрион, Лорда и Леди Мая, Короля и Королевы Мая, в танцах с мечами, возрождающих смерть и воскресение богов плодородия — Аттиса, Адониса, Осириса, а также в праздниках смерти Зимы. Все эти праздники — свидетельство того, что жизнь может существовать до того, как начнет функционировать разум»[173].

Все эти карнавальные празднества пробуждали художественный инстинкт в простом народе, который тщательно готовился к карнавалам и маскарадам, находил в них применение своих творческих дарований. Таким образом, как говорил Буркхардт, происходил переход обыденной жизни в искусство, повседневности в праздник.

Существуют детальные описания карнавалов и праздников в различных городах Италии, которые происходили в эпоху Возрождения. У Буркхардта мы находим подробное и красочное описание карнавалов в Милане, Неаполе, Флоренции, Риме[174]. Традиции этих карнавалов еще живы и в наше время, маскарады и состязания на лошадях можно увидеть в Венеции или во Флоренции еще и сегодня. Современные празднества являются публичными развлечениями. Но в эпоху Возрождения они имели иные функции. Они способствовали развитию драматического искусства — светской драмы, комедии или пантомимы. Этот карнавальный элемент народной жизни широко проникает в профессиональное искусство — театр, литературу, поэзию. Искусство Возрождения в его высочайших проявлениях демонстрирует присутствие в ней традиций народной культуры. Быть может, именно этим объясняется широкое проникновение в итальянскую литературу самых разнообразных форм комического — пародии, гротеска, бурлеска, буффонады. Остроумие, способность высмеять своего противника, победить его острым словом становится наиболее отличительной способностью светской культуры не в меньшей степени, чем мастерство фехтования, и Бальдассаре Кастильоне учит этому искусству в своем трактате «Придворный». В частности, он говорит, что нужно «культивировать в себе безумие, тогда один будет безрассуден в поэзии, другой — в танце, третий — в музыке, четвертый в скачках, пятый — в фехтовании. Во всем этом мы находим замечательное развлечение»[175].

В культуре Возрождения приобретает особое значение образ «дурака» как человека, отказывающегося от традиционного типа поведения и потому примыкающего к социальному бунтарству, отвергающего обыденность, общепринятость. Барбара Свейн, автор книги «Дураки и безумцы в Средние века и в эпоху Возрождения», раскрывает нам значение этого типа в ренессансной культуре: «В жизни и литературе дурак — вечная фигура. Он появляется под многими формами и многими именами. Его могли называть клоуном, простаком, шутом, грубияном или просто дураком. Он мог носить белую маску клоуна или черную маску комического актера, или шутовской колпак; выделяться своей практичностью, глупостью, злобностью, умом, болтливостью или бесконечной тупостью. Но каковы бы ни были его специальные атрибуты, существо, прячущееся под маскою, было безответственным и неудачливым. Он отвергал разумный код поведения, который существовал в обществе, его безмерная шутливость или меланхоличность шокировала нормальных смертных»[176].

В эту эпоху появились два литературных произведения, посвященных феномену «глупости»: «Корабль дураков» Себастиана Бранта и «Похвала глупости» Эразма. Правда, еще до Бранда и Эразма появилась поэма английского поэта Лидгейта «Орден Дураков». Это — сатирическое сочинение, в котором проглядывает ироническое отношение к человеку. В определенной мере Лидгейт является предшественником Брандта и Эразма.

В «Корабле дураков» все общество рассматривается как проявление безумия. Эта стихотворная поэма рисует галерею дураков, персонифицирующих многочисленные, более ста, человеческие слабости и недостатки: стяжательство, зависть, прелюбодеяние, пьянство и т. д. В трюме этого корабля оказывается вся общественная и частная жизнь Германии накануне Реформации.

В отличие от Бранта, Эразм не подвергает осуждению глупость, напротив — он ее восхваляет и защищает. Человек по своей природе глуп, алогичен, безрассуден. Глупость — связующее начало человеческого общежития, она сродни юности и старости, продлевает юность; из наук ценятся те, что больше всего связаны с глупостью: христианская вера сродни с глупостью, и потому глупость является высшей наградой для людей. Эразм не ограничивается анализом морали, он строит свое сочинение на анализе различных пословиц, существовавших в Англии и Франции в XV–XVI веках, выражающих сущность народного характера. Эта ироничная и насмешливая защита глупости