Русь и варяги. Взаимовлияние культур - Олег Львович Губарев Страница 6

«The Slavs, being either in the Khazar capital, in other Khazar districts or in rather distant lands, entered into military, political, commercial, every-day and cultural ties with the Khazar population»[7] (Kalinina 2007: 204).

Несомненно, для оценки хазарского влияния на славян должны учитываться особые отношения хазар и византийцев, совместно сражавшихся с персами, и затем с арабами на Кавказе. Сотрудничество было настолько тесным, что союз был скреплен в 733 г. династическим браком Константина V, сына и наследника императора Льва III, с хазарской принцессой (Noonan 1992: 109-32).

Хазары, в отличие от других народов, были признаны Византией, и хазарский каган ставился выше правителей соседних народов, в то время как даже с мощной западной империей франков шел долгий диспут о праве ее правителей на титул императора. Впоследствии ухудшение отношений Византии и Хазарского каганата также должно было оказать свое влияние на окружающие племена и народы, что нашло свое отражение в Кембриджском документе.

Арабы познакомились с хазарами в ходе арабо-хазарских войн, когда полководец Мерван преследовал в 737 г. хазарского кагана. Хазары тогда понесли ряд поражений от арабов, но все же им удалось остановить арабскую экспансию в предгорьях Кавказа (Артамонов 1962: 217–226).

А. П. Новосельцев считал, что именно угроза со стороны Хазарии землям северных славян и финнов заставила их пригласить русов Рюрика для обороны своих земель (Новосельцев 1991: 6).

Отношения варягов-русов и хазар, деливших сферы влияния, были не только враждебными. Согласно арабскому писателю Масуди, русы и сакалиба, помимо других национальностей, выступали в Хазарском каганате в качестве наемников и были в своем роде аналогом византийских «вэрингов» (vœring) при дворе кагана (Katona 2018: 40).

Монтгомери вообще считал, что русы-свеоны не представляли отдельный «Русский каганат», а были подданными хазарского кагана (Montgomery 2010: 163–164).

Обширная литература посвящена вопросу о титуле вождя послов-свеонов из народа Rhos, прибывших в 839 г. ко двору императора франков Людовика Благочестивого вместе с византийским посольством. Более того, в литературу вошло очень неудачное обозначение этого вождества, или протогосударственного образования, как «Русский каганат». На этом примере можно видеть, как рождаются историографические мифы.

Из предполагаемого принятия титула «каган» (Chakan) вождем русов-свеонов выводились весьма далеко идущие последствия. К настоящему времени почти всеми историками вопрос о титуле вождя русов-свеонов принимался за факт, без дальнейшего обсуждения, основываясь на ранних работах А. Ку-ника, признавшего титул вождя. Однако, как отмечает А. П. Толочко, это скорее lectio difficilior (трудное чтение[8]), основывающееся на проблемном прочтении сообщения Бертинских анналов. А. П. Толочко подверг гипотезу о титуле «хакан» подробному разбору и весьма серьезной критике, заслуживающей внимания (Толочко 2015: 115–117, 125–135).

Тем более что сам А. Куник в более поздней работе признал, что не может сделать выбор между двумя возможностями: шансы равны, что Пруденций упомянул либо титул, либо имя собственное, и второе даже вероятнее (Куник 1864: 84). Но это уже не могло ни на что повлиять. И, тем не менее, недавно вышла работа И. Гарпизанова, не без основания поставившего снова под вопрос титул вождя русов (Garipzanov 2006: 7-11).

Пока никто не может объяснить, почему византийцы, столь дотошные в вопросах церемониала именно во времена императора Феофила, могли признать титул, приравниваемый к императорскому, за конунгом никому не известного эфемерного вождества, в то время как отказывали примерно в то же время в подобном титуле Каролингам, императорам второй мощнейшей империи раннесредневекового мира.

История с присвоением византийским императором Василием II сыну дожа Венеции высоко чтимого Каролингами титула «patrikios» вместо «protospatharios», чтобы держать его под своим влиянием, показывает то значение, которое и византийцы, и окружающие народы придавали титулам, присваиваемым соседним правителям византийскими императорами (Brubaker 2009: 17).

Андрей Амальрик в своей работе «Норманны и Киевская Русь» предполагает, что «не исключено, что хазары перевели грекам титул русского правителя «конунг» своим термином «каган», который и сообщил Феофил в письме Людовику» (Амальрик 2018: 58).

В случае, если данное предположение верно, вся теория о существовании «Русского каганата» повисает в воздухе. Поскольку титул «конунг» мог быть званием «морского конунга», все владения которого ограничивались досками палубы под его ногами, или вождя викингов (норманнской дружины, отправившейся в набег в поисках добычи и славы).

Лишь в отдельных местах исторических исследований встречаются упоминания о попытках коммуникации в раннем Средневековье между представителями чужеродных культур и перевода незнакомых терминов в привычные. Ниже приведен пример подобного упоминания. Речь идет о попытке мусульманина Ибн Фадлана, встретившего русов на Волге, подобрать знакомое арабское понятие, аналог увиденному.

«The Angel of Death is a funeral director, and together with every one else she is clearly following an agreed procedure. Remember too that this whole ten-day process is continuously accompanied by chanting and music that Arab, unfortunately for us, does not understand. The «Angel» has a suggestive title, considering that Ibn Fadlan must have been translating something he was told in a different language into a term he could understand. He decided to use the Arabic term Malak al-Maut, which in Islam is the name of the angel who separates the soul from the body at death, and who is responsible for taking the dead at their fated time. It is quite a close translation of «chooser of the dead», or valkyrja»[9] (Raudvere, Schjodt 2012: 27).

Поэтому русы в реальности и то, как описывают русов арабские географы и путешественники, подбирая знакомые им понятия, чтобы объяснить чужеродную культуру — это на самом деле разные вещи.

«...Эти два пространства у Ибн Фадлана — исламское и неисламское — не изолированы друг от друга. Напротив, фрагменты «варварского» пространства, будучи воспринимаемы и описываемы мусульманином сквозь призму присущих ему культурно-религиозных установок, тем самым в какой-то мере сами становятся частью ментального исламского пространства» (Коновалова 2010: 43).

Таким образом, при контактах представителей чуждых культур в раннем Средневековье восприятие одной культуры преломлялось через призму другой культуры и являлось в какой-то мере отражением существовавших в этой культуре понятий и идей.

«Viewing the Arabic evidence on the Rus from the ninth and the early tenth century through this kind of prism may prove fruitful. It can aid us not only in depicting the outlines of the social structure of the early Rus as a historical entity, but also to frame the Arabic writers' representation of them»[10] (Hraundal 2013: 32).

Тем более что часто описания русов у арабов получены из вторых и третьих рук. Отсюда особая роль переводчиков, которые в идеале должны были быть знакомы с обычаями и традициями обеих