Первая мировая: война, которой могло не быть - Василий Элинархович Молодяков Страница 6

советско-югославский договор о дружбе и ненападении. Десятью днями раньше в Белграде произошел антигерманский военный переворот, после которого глава МИД Третьего рейха Иоахим фон Риббентроп обронил странную, казалось бы, реплику о влиянии «Черной руки» на случившееся. Какая здесь связь? Возможно, самая непосредственная. Членами «Черной руки» были югославский посланник в СССР Милан Гаврилович, поставивший подпись под договором, и отставной полковник Божин Симич[4], откомандированный в Москву новым югославским правительством с чрезвычайными полномочиями для заключения пакта. В Европе факт принадлежности обоих к «Черной руке» известен с первой половины 1920-х гг., в СССР — с выхода книги Полетики. Странно, что мало кто обратил внимание на данное обстоятельство.

Договор о дружбе и ненападении между СССР и Королевством Югославия

Членом «Черной руки» называли даже премьера Пашича. Доказать это не удалось, но Пашич был в курсе дел через своего доверенного человека — Милана Цигановича, которого бывшие соратники потом объявили «провокатором». Сербская политика начала века характеризовалась ожесточенной борьбой за власть — как тогда говорили, за приоритет — между военными, включая создателей «Черной руки», и политиками, прежде всего Радикальной партией Пашича. Евгений Матонин, автор интересной книги о Гавриле Принципе, полагает, что «„Черная рука“ стала серьезным конкурентом государственной власти». Ни одна из сил не могла одержать безусловную победу. Противоборство достигло апогея весной 1914 г. 2 июня Пашич подал в отставку, но оппозиция не смогла сформировать кабинет, и через восемь дней он вернулся в кресло премьера. 24 июня, за четыре дня до сараевского убийства, король Петр неожиданно отрекся от престола в пользу своего младшего сына Александра, назначенного регентом. Еще в марте 1909 г. — когда Сербия признала аннексию Боснии и Герцеговины — старший сын короля Георг отказался от престолонаследия в пользу Александра. Историки видят в этом влияние организаторов переворота 1903 г. и будущих членов «Черной руки» во главе с Димитриевичем.

У военных и у политиков были общие стратегические задачи, ради которых они могли на время забыть вражду, чтобы объединить усилия и действовать как два колеса на одной оси. Позже соперничество вспыхнуло вновь, став причиной казни Димитриевича и его соратников, хотя за них и лично за Аписа вступились сразу в Петрограде, Лондоне и Париже.

Я подробно пишу об этих фактах, поскольку знание их необходимо для ответа на главный вопрос: знало ли сербское правительство о готовящемся покушении? Советский историк Михаил Покровский в 1920-е гг. заметил, что прямого документального доказательства — записки Пашича Димитриевичу с приказом убить эрцгерцога — нет и быть не может. Однако, как писал Полетика, «о подготовке сараевского убийства знало слишком много лиц для того, чтобы тайна его действительно оставалась тайной». Роль Димитриевича в организации покушения на наследника австрийского престола окончательно подтвердилась в 1953 г., когда коммунистическое правительство Югославии реабилитировало его по салоникскому «делу» 1917 г. и фактически провозгласило национальным героем именно за Сараево, хотя у современных историков нет единого мнения относительно степени его участия. Можно задать вопрос: в каком качестве Димитриевич имел отношение к подготовке покушения — как начальник разведки генштаба или как частное лицо, патриот и член «Черной руки»? Но в свете последствий это уже не столь важно.

Сербское правительство, включая Пашича, знало о готовящемся заговоре, как минимум в общих чертах и из нескольких источников. Об этом во второй половине 1920-х гг. рассказали несколько бывших министров его кабинета, оговорившись, что не могут поведать всю правду. Но было ли нужно сербскому руководство это убийство, за которым последовало бы неотвратимое возмездие? Подобных загадок в истории, даже недавнего прошлого, много — а разгадок намного меньше. Премьер Пашич велел принять меры против возможного пересечения террористами сербско-боснийской границы, но пограничные власти на местах помогали «Черной руке», так что невнятные распоряжения из Белграда выглядели — по крайней мере, после убийства — как не слишком умелая попытка создать себе алиби. Потому что ответственность все равно возложили бы на него, вне зависимости от настоящей степени виновности.

«Правительство сделало все, что только возможно, чтобы показать нашим друзьям и всему остальному миру, как далеки мы были от сараевских преступников». Так в 1925 г. писал экс-министр просвещения Люба Иованович, первым из влиятельных белградских политиков признавший, что кабинет Пашича располагал сведениями о заговоре. Его признания поспешил дезавуировать… британский министр иностранных дел Остин Чемберлен, а занимавший этот пост в годы войны сэр Эдуард Грей многозначительно заметил: «Пожалуй, миру никогда не расскажут все, что стояло за убийством эрцгерцога». Роль англичан, прежде всего редактора иностранного отдела «Таймс» Уикхэма Стида и профессора Роберта Сетона-Уотсона, в поддержке Сербии и создании югославского государства — как противовеса русскому и австро-германскому влиянию на Балканах — очень велика, но к нашей теме это напрямую не относится. Остававшийся у власти Пашич долго отмалчивался, несмотря на призыв Чемберлена опровергнуть «клевету», потом вяло и неубедительно оправдывался, но запретил публиковать архивные документы для окончательного выяснения вопроса о том, кто прав. Югославия осуществила их официальную публикацию только в начале 1980-х гг.

Еще одним аргументом апологетов Сербии стало то, что ее посланник в Австрии Иован Иованович — «по собственной инициативе», как утверждали потом его коллеги, — пытался предупредить о возможности покушения министра по делам Боснии и Герцеговины Леона Билинского. Сразу после убийства Пашич говорил одному журналисту, что по его распоряжению посланник сообщил о заговоре австрийскому министру иностранных дел графу Леопольду Берхтольду, другому — что официальный Белград ничего об этом не знал и, соответственно, никого не мог предупредить. Взятые вместе эти признания, мягко говоря, не вызывали доверия к премьеру. По словам самого Иовановича, он в разговоре с Билинским лишь предположил, что во время маневров в Боснии, тем более вблизи сербской границы, во Франца-Фердинанда может выстрелить какой-нибудь недовольный серб, мобилизованный в австрийскую армию. Ничего более конкретного — например, о наличии заговора — он не сказал.

Билинский проигнорировал неконкретное заявление посланника, не пользовавшегося симпатиями в Вене, и не поставил МИД в известность о нем. Последнее обстоятельство — в сочетании со странной беспечностью в обеспечении безопасности столь высоких гостей, которую в день трагедии проявил боснийский губернатор генерал Оскар Потиорек, — породило версию о том, что покушение на эрцгерцога подготовили антиславянские круги двуединой монархии с провокационной целью — создать повод для нападения на Сербию. «Обстановка убийства, — писал живший тогда в Париже большевистский публицист Михаил Вельтман, он же „М. Павлович“, — бросает странную тень на австрийскую полицию. Все это наводит на мысль, что здесь мы имеем дело с провокацией. Мне кажется, что трагедия