Смутное время - Николай Иванович Костомаров Страница 59

и склонности государей часто передаются громаде подвластных. Все тогда знали, что Димитрий любит веселиться, что у него после забот и трудов идет обед с музыкой, после обеда пляска. То же стало входить и в жизнь народа. Теперь уже не преследовались забавы, как бывало в старые годы: веселые скоморохи с волынками, домрами и накрами могли как угодно тешить народ и представлять свои «действа», не чинили тогда наказания ни за зернь (карты), ни за тавлеи (шашки). В корчмах наряжались в хари, гулящие женки плясали и пели веселые песни. Рассказывают, что веселый царь был охотник до женского естества, и Михайло Молчанов, убийца Федора Борисовича, доставлял ему особ прекрасного пола в баню. Петр Басманов участвовал также в этих удовольствиях. После царя пользовались теми же женщинами его любимцы. Даже хорошеньких монахинь соблазняли на грех, и после смерти Димитрия осталось до 30 женщин, которые сделались беременны после посещения царской бани[287]. Но московские люди охотнее извиняли тайный разврат, как извиняли его в Иване Васильевиче, чем явное нарушение наружных условий благонравия. Все, что прежде делалось тайком, с оглядкой, теперь совершалось явно, к соблазну благочестивых хранителей прадедовского приличия.

Димитрию была душна суровая, чопорная, постная Московская Русь. Ему тяжело было жить во дворце царей; он выстроил себе два деревянных дворца ближе к Москве-реке, у самого ската, недалеко от житного двора. Эти дворцы примыкали друг к другу; один был для царя, другой для его будущей царицы. Внутри дверные замки и гвоздики были позолочены, потолки превосходной резной работы раскрашены, печки зеленые изразцовые с серебряными решетками, стены покрыты блестящими тканями; передняя комната, большая, была обита голубою персидскою материею, а на окнах и дверях висели золототканые занавеси; седалища обиты были черною тканью с золотыми узорами; столы были покрыты золототкаными скатертями. За нею были три комнаты, обитые золотыми тканями с разными узорами в каждой комнате для разнообразия. Большие сени пред переднею комнатою уставлены были всевозможнейшею затейливою серебряною посудою с разными изображениями зверей, птиц, баснословных богов и проч. Кто-то из иноземцев удружил ему: сделал медное изваяние цербера с тремя головами и устроил так, что челюсти могли то раскрываться, то закрываться, а во время движения издавали звук. Это изображение поставлено было у самого входа. Царь думал, что оно будет забавлять его подданных, но оно стало соблазнять их: некоторым представлялось, что из него исходит дым и пламень[288].

Не нравилось это все боярам, а особенно не по сердцу им было предпочтение, оказываемое полякам, с которыми царь был знаком более, чем с другими европейцами. У ревнителей отечественной старины была ненависть против всего иностранного, неправославного и немосковского. Все предшествовавшие цари за расположение в меньшей степени к иноземцам подвергались нареканиям. Ивану Васильевичу охотнее прощались бесчеловечия и варварства, чем дружба с Англией. Когда Борис затеял отдать дочь свою за датского королевича, его близкие родственники негодовали, и даже, когда этот царь поехал навестить умиравшего зятя, многие кричали: «Это недостойно царского величества; православный царь не должен навещать нехристя немца». Димитрий поступал так, как никто до него не поступал, и на каждом шагу оказывал уважение к иноземцам. Он сам любил ходить в польском платье лучше, чем в русском; за обедом, по обычаю польских панов, у него была музыка, чего не делалось при прежних царях, исключая однажды при Борисе. Он любил пышность польскую, а не московскую и без нужды не соблюдал заветных обрядов, сопровождавших царскую жизнь. Говоря по-русски, он нередко ввертывал польские обороты и поговорки. С первого раза видно было, что он сильно пропитался польским образом обращения. Он ни перед кем не стеснялся, но в то же время показывал вид, что зазнаваться полякам в Москве не даст. Отряд, проводивший Димитрия в Москву, остался у него на службе. Сами бояре, подлаживаясь к сочувствию царя, просили об этом. Служилых поляков поместили в польском дворе. Воины они были хорошие, но вместе с тем народ буйный и своевольный, в их отечестве радовались, что избавились от них, когда они не слишком умели обуздывать свои страсти. Случилось однажды, они повздорили с московскими людьми: какой-то поляк Липский оскорбил московского человека; тогда его схватили и повели по улицам, подгоняя кнутом по московскому обычаю. Этого рода обращение не понравилось польским шляхтичам; они оскорбились, все вышли из посольского двора с обнаженными саблями и напали на русских, сделалась драка: нескольких убили, нескольких ранили, москвичи жаловались, что гости, живучи у них, осмеливаются нападать на них с оружием. Димитрий послал к полякам с такими словами: «Выдайте виновных, которые нападали на моих подданных с оружием; иначе я прикажу подвести пушки и истребить вас всех от мала до велика с двором, где вы живете». Поляки дали такой ответ: «Неужели это награда нам за кровавые услуги наши царю? Нас этим не устрашите; пусть мы станем мучениками, но пусть помнит царь, что у нас есть король: узнает он о нашей судьбе, узнают и братья наши в Польше; мы, как прилично рыцарям, готовы защищаться, пока все не погибнем!» Димитрий отозвался с похвалою о их мужестве, но повторил требование, и уж ласковее, обещал оставить в живых виновных, но не хотел, чтоб их поступки прошли без наказания: того требовала справедливость; нужно было проучить поляков и успокоить своих русских подданных. Рыцарство выдало троих забияк. Димитрий выдумал им наказание необычное: запер их в одну из кремлевских башен, где натыканы были остроконечные колья и положены вверх острием косы, вверху над ними были по стенам приделаны узкие лавки; на эти лавки посадили виноватых поляков. Они там пробыли сутки, сидя на корточках; нельзя было им ни лечь, ни задремать: каждую минуту грозила им опасность свалиться. Такие меры не обуздали жолнерского своевольства; жалобы и столкновения были беспрестанные. По сказанию самих поляков современников[289], соотечественники их, живучи в Москве, оскорбляли жителей и делом, и языком, притесняли хозяев тех домов, где помещались, брали у них бесплатно припасы, вымучивали деньги, пьянствовали, развратничали, бесчинствовали, бегали по улицам с угрозами и похвалками на москвичей, задевали и били встречного-поперечного, чтоб показать, что никого не боятся.

Димитрий был так же благосклонен и к другим иноземцам, жившим в России. Он был милостив к немцам, которых так ценил за верность Борису. Он приглашал в Россию немцев, ремесленников, торговых и служилых, и благоволил к Густаву, сыну Эрика XIV, жившему в Московском государстве, изгнанному шведскому королевичу; несмотря на вражду к этому принцу Сигизмунда, польского короля, Димитрий держал его в чести