Римская история и Плутарх - Алексей Борисович Егоров Страница 57

В 100 г. Плиний пишет свой знаменитый «Панегирик», формально-благодарственную речь о получении консульства, превратившийся в манифест сенатских кругов (см. выше). Говоря о Плинии, остается лишь повторить его основные идеи. Плиний считает этот выбор выбором самого достойного человека, знаменитого полководца, восстановившего дисциплину в армии, сумевшего добиться успехов в финансовой и провинциальной политике, «работающего императора», который, будучи наделен огромными полномочиями и властью, является «первым среди равных», помня, что правит людьми и правит по закону, лишен распущенности и жестокости, запрещает славословия в свой адрес и соблюдает республиканские традиции (Plin. Pan., 2–4; 18–20; 36; 41–43; 48; 61; 65; 76–77; 80; 83). Дион Хризостом создавал образ «доброго монарха», Плиний — образ «работающего монарха», успешно управлявшего огромным аппаратом Империи.

П. Корнелий Тацит (ок. 55–120 гг.) выполнил, быть может, еще более сложную задачу, создав картину периода между смертью Августа и приходом к власти Нервы (96 г.). Тацит родился во всаднической семье, видимо, галльского происхождения, прошел cursus honorum при Флавиях и стал претором 88 г. Его консульство пришлось на переломный 97 г., когда Нерва сумел отстоять свою власть. При Траяне он был высокопоставленным сенатором, а в 113 г. в разгар подготовки к восточному походу получил назначение в качестве проконсула Азии. Как справедливо отмечает Г. С. Кнабе, Тацит был очень высокопоставленным лицом, входившим в самый близкий круг императора наряду с Вергинием Руфом, Лицинием Сурой, Глитием Агриколой, Аннием Вером, Нератием Приском, Яволеном Приском и Цельсом Полемианом[198].

Принимая хронологию Г. С. Кнабе, можно предположить, что «Агрикола» был написан в 97/98 гг., «Германия» в 98 г., «Истории» в 101–109 гг., а «Анналы» в самом конце жизни.

«Диалог об ораторах» касается крайне важной темы красноречия и его упадка, но явно выходит за пределы данной темы. Один из его участников, Марк Апр, доказывает преимущества жизни судебного оратора, находящегося в гуще современной жизни и имеющего власть, деньги и почести. Ответ поэта Куриация Матерна подвергает сомнению доводы Апра, в котором легко узнается оратор домициановского времени. Жизнь таких людей не только аморальна, но и опасна, а человек, живущий нынешним моментом, постоянно от него и зависит. Сам Матерн, разочарованный в общественной жизни, мечтает уйти от нее и заняться поэзией, уже ставшей символом ухода от активной политики в мир вечного и прекрасного.

Вероятно, в этом произведении и проявляется диалектика, которую отмечает Г. С. Кнабе[199]. Апр глубоко антипатичен автору, и моральная правда остается на стороне Матерна, однако и его позиция неприемлема, поскольку она означает отказ от государственной жизни. Империя отказывалась как от принципатов Тиберия, Калигулы, Нерона и Домициана, так и от позиции Лукана, Сенеки и Тразеи Пета, более привлекательной, но столь же далекой от реальности.

Собеседники переходят к более общей теме. На сей раз оппонентом Апра становится Випстан Мессала (Tac. De orat., 25–29). Мнение Апра, что современное красноречие стоит на том же уровне, что и древнее, не разделяют ни собеседники Апра, ни сам Тацит. Общий вывод достаточно ясен и был сформулирован еще Квинтиллианом — время Цицерона было эпохой непревзойденного расцвета красноречия и по сути, и по форме, поскольку в нем было главное, ответственность человека, преданного интересам государства. В годы республики нравственность оратора, его искусство и нормы общественной жизни «образовывали единство, утрата которого составляет главную, характеристику флавианской эпохи»[200].

Тем не менее, вывод Мессалы (и самого Тацита) звучит неожиданно. «Красноречие — дитя своеволия, которое неразумно называют свободой» (ibid., 40) и великое ораторское искусство процветало во времена борьбы, смуты и гражданской войны, тогда как pax Romana, конечно, привел к упадку красноречия, но и принес мир и нормальную жизнь, и Тацит, в общем, выбирает последнее. Эта идея будет развиваться и далее, и это сочинение, очень глубокое по сути, часто относят не к началу его творческой жизни, а к 101–106 гг. н. э.[201]

В 97–98 гг. Тацит пишет «Агриколу», жизнеописание своего покойного тестя Гнея Юлия Агриколы, крупного полководца и политика, командовавшего римской армией в Британии в 77–84 гг. Его герой — воплощение традиционных римских добродетелей, а более половины биографии посвящено описанию войн в Британии. Умный, скромный и честный Агрикола, желающий служить обществу и Империи, противопоставлен жестокому, лицемерному и трусливому тирану Домициану и, хотя моральную победу одерживает Агрикола, в реальной жизни побеждает Домициан. Впрочем, приход Траяна привел к власти именно таких людей, как Агрикола, и написанное в 97 г. сочинение, возможно, выражает и надежду на будущее.

Сразу после «Агриколы» появился трактат «Германия», содержащий подробное описание нравов и быта германцев. Трактат делится на две части: общее описание нравов германцев (Tac. Ann., I, 44) и рассказ об отдельных племенах (ibid., 44ff.). Появление этого труда не удивительно: германцы были главным противником Рима, начиная с Галльских войн Цезаря (58–51 гг. до н. э.) и до времени самого Тацита, а в 96–98 гг. Траян был наместником Верхней Германии.

Тацит четко противопоставляет цивилизацию и варварство. В сочинении Тацита, как отмечает Г. С. Кнабе, «Германия и Рим выступают как враги, ведущие между собой ожесточенные войны»[202]. Это уже вековая борьба, переставшая быть военным конфликтом или кампанией — речь идет о противостоянии двух взаимоисключающих укладов жизни, где столкнулись римский imperium (ibid., 33) и Germanorum libertas (ibid., 37), хаос местнических интересов и эгоистического своеволия[203]. Позиция очевидна, и цель Тацита — показать сильные и слабые стороны противника.

У германцев есть сильные стороны — они не ограничивают число детей, у них простая пища, простой и здоровый образ жизни, более высокая ответственность, более крепкие семьи, редкие прелюбодеяния и большая физическая сила[204]. Тацит намечает параллели: богатство и бедность, и «мир» и «свобода». «Германская скудость, — продолжает Г. С. Кнабе, — есть одновременно и плюс и минус, зло и благо, и римское изобилие представляют собой зеркально перевернутую систему — те же категории, но с обратным знаком: благо и зло, плюс и минус»[205].

Однако, Тацит и не ставит вопрос о выборе. Варварство — это враг, его надо понять, чтобы вести с ним борьбу, и, отдавая дань идеализации «примитивных» обществ и осуждению благ цивилизации, Тацит всегда остается на стороне последней.

Германцы бедны: убогие хижины, грязь, примитивный уклад (Tac. Germ., 5; 17; 20; 24–27), исполненная суеверий мрачная религия с ее бесчеловечностью и давящим личность страхом, жуткие таинства варварских обрядов (ibid., 39) — такова характеристика этого общества, которое противостоит Риму. Другая черта германцев — это отсутствие развитой государственности, когда цари и вожди не имеют подлинной власти, а германская libertas (ibid., 11; 20) выражается в отсутствии общественной дисциплины и ответственности