Черта. 1791–1917. К 100-летию отмены черты оседлости - Александр Семёнович Энгельс Страница 54

С другой стороны, шел и встречный процесс. В еврейский мир приходила Гаскала (просвещение), и это течение подталкивало молодых людей из прежде замкнутой патриархальной среды к постижению культуры внешнего, нееврейского мира. Путь этот, безусловно, был чреват отходом от традиций предков, ассимиляцией. Хотя конкретный выбор зависел, конечно, не столько от жизненных обстоятельств, сколько от личности, убеждений, характера самих молодых людей, устремившихся в среду не столько космополитичную, сколько наоборот — в значительной степени православную.

Именно на этот, таивший немало сложностей путь одним из первых вступил мальчик Мотя из бедной многодетной семьи, проживавшей в Вильно. Окружавшая его действительность менее всего располагала к творческой карьере. Отец содержал дело, малопривлекательное для творческой натуры подростка, — питейное и чайное заведение. По причине ли характера или от нужды, но отец требовал, чтобы в работе принимали участие все члены семьи. Даже для Моти, младшего из семерых детей, не делалось исключения. «Мне доставалось ото всех. Кто хотел — бил меня», — вспоминал он позднее. Однажды ему досталось как раз за то, что в будущем стало его профессией. Родственница его лучшего друга, Вульфа Бареля, рассказывала: «При устройстве чайной маляр раскрасил синими листьями печь, где был вделан котел. Потом маляр ушел, а Мотя, улучив время, когда отца не было дома, взял и нарисовал на печи водовоза с лошадью и водовозкой. Поразительно живо и хорошо было нарисовано, особенно — как из бочки сверху, из дыры, заткнутой тряпками, выплескивается вода и разлетается брызгами. Когда пришел отец и увидел эту картину, он затопал ногами, закричал, что Мотя испачкал всю печь и бросился его бить…». А сам Антокольский вспоминал: «Моя страсть не была понятна отцу, и он не только не поощрял, но и жестоко преследовал ее». (Надо отметить, что хотя будущий скульптор и недолюбливал отца, жестко с ним обращавшегося, но, как только стал состоятельным, потребовал, чтобы тот закрыл кабак, и сделал его управляющим домом.)

Детские годы мальчика проходили традиционно: вначале его отдали, как было принято, на учебу в хедер, затем — в помощники резчику по дереву, осваивать ремесло. И здесь талант Моти раскрылся. По городу пошла слава о юном художнике-самородке, посмотреть на которого приходили все: от купцов до жены генерал-губернатора. С ее письмом-ходатайством Марк и поехал учиться в столичную Академию художеств.

Учеба в петербургской академии сформировала из виленского самоучки настоящего мастера, и в те же годы он вошел в круг деятелей русской культуры, вскоре занявших место главных ее выразителей. Одним из таких друзей Антокольского стал Илья Репин, с которым они даже одно время делили комнату. Позже, уже в зрелые годы, Репин написал портрет скульптора, но нас интересует больше графический набросок, сделанный во время учебы в академии, в 1866 году. На нем Марк предстает в талите — облачении для утренней молитвы. Это дает нам понять, что, живя и обучаясь в русской среде, Антокольский оставался верен национальной традиции. Известно, что его не раз пытались уговорить принять православие — о некоторых таких эпизодах он упомянул в своих мемуарах, — но известно и то, что к вероотступничеству Марк всегда относился плохо, считая его недостойным.

В свои первые петербургские годы Антокольскому пришлось претерпеть крайнюю бедность. Выручило его покровительство известнейшего еврейского мецената столицы — барона Гинцбурга[92]. Назначенная бароном стипендия вся без остатка уходила на жилье, учебные материалы и скудную еду, но постепенно начинающий скульптор вставал на ноги.

В это самое время в академии произошел «бунт» молодых художников, положивший начало движению передвижников[93]. Группа студентов, отказавшихся выполнять дипломную работу по канонам классической живописи, пробудила интерес художественной общественности к темам, ранее казавшимся недостаточно значимыми для профессионального искусства. В их произведениях стали появляться бытовые сцены, реалистичные картины жизни городских низов и обитателей деревень.

Возможно, именно этим влиянием была обусловлена первая значимая работа начинающего скульптора. Отправляясь ежегодно на каникулы в родной Вильно, он соприкасался с тем самым народным бытом, внимание к которому пробуждало образованное позднее Товарищество передвижных выставок.

Надо сказать, что эти регулярные поездки «в родные пенаты» играли важную роль в жизни молодого художника. Он, конечно, не забывал о годах бедности, нужды и даже унижений своего виленского детства. Но вот как описывал Антокольский позднее жизнь местечковых евреев: «Теперь посмотрим на коренные еврейские достоинства жителей гетто. Первым была любовь к познанию. Был стыд и срам, если мальчик не прочел хотя бы Пятикнижие с комментарием и Пророков. Второе. Высокое уважение к раввинам, хахамам[94], управлявшим познанием. Третий. Семейная чистота и супружеская верность… Многие среди них были ремесленники, портные, сапожники, скорняки, их жизнь была хотя не менее трудной, но более приглядной. Они много работали, крепко спали, они улыбались».

Но вернемся к поездке домой в 1864 году. Ее результатом стал деревянный горельеф «Еврей-портной». Вероятно, это первый в русском изобразительном искусстве образ типичного жителя черты оседлости. Портной показан за работой, да и сама профессия была традиционной для жителей Черты. Настолько традиционной, что и в столицах, и в городах внутренних губерний нередко именно евреи — и только они — ассоциировались с индивидуальным пошивом одежды.

Однако портной, изображенный Антокольским, не из тех преуспевающих мастеров, к которым выстраивалась в очередь столичная публика. Это именно житель Черты, влачащий жалкое существование — либо по причине бедности своих клиентов, либо вследствие других обстоятельств, отличавших местечковую жизнь. Марк не только одел его в лохмотья, но еще и поместил в оконную раму, которая тоже разваливается. В результате у зрителя практически не оставалось сомнений в том, что кропотливая работа портного, вот это вдевание нитки в иголку, столь непростое для старческих глаз, вряд ли помогут персонажу Антокольского выбраться из бедности, в которой пребывал и сам портной, и его, вероятно многодетная, семья.

Конечно, бедностью в России никого было не удивить. Но, во-первых, тема эта не часто находила отражение в высоком искусстве. А главное, на этот раз автор явно связал нищету героя с его типажом жителя еврейского местечка. Пейсы, кипа на голове — все выдает в нем представителя еврейской патриархальной среды. Антокольский хорошо знал эту среду, он сам недавно вырвался из нее, чтобы круто изменить свою жизнь, и потому мог описать ее предельно точно, с болью и любовью.

Материал, с которым работал скульптор, был привычен для вчерашнего подмастерья резчика в виленской мастерской, но весьма необычен для академии. И выбор Антокольского был совершенно осознанным: он был убежден, что образ нищего портного, выполненный из гипса или мрамора,