Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская Страница 44

жить с ним блудно. И она, Авдотья, хотя в то время на то склонилась, только учинить того в том лесу побоялась, дабы кто их не застал, и говорила, чтоб он, Степан, пришед из лесу, в тое ночь был за задние их ворота к гумну <.. > И на мельнице блуд оне чинили и потом в разные времена в разных местах, когда где прилунится им быть одним, то блудное дело она с ним чинила же многократно <...>, и жила она, Авдотья, с тем Степаном блудно года с полтора, а о том <...> отцу духовному на исповеди <...> не сказывала. И потом от него, Степана, очреватела, и как-де он, Степан, узнал, что она, Авдотья, очреватела, и он-де, Степан, незнаемо для чего от нея, Авдотьи, отстал» (л. 9–10об.). Вскоре отец выдал Авдотью замуж, через три недели после свадьбы она родила сына, и на вопрос мужа — от кого? — призналась, что мальчик родился от Степана Борисова, «и такие слова, что ей по нем, Степане, тошно и забыть не может{502}, говорила, понеже не токмо тогда, но и ныне весьма ей по нем тошно» (л. 10об.).

Тут раздосадованный муж Авдотьи крестьянин Иван Иванов нашел в ее скарбе «письмо», а поскольку и Иван Иванов, и Авдотья были неграмотными, письмо было принесено для прочтения брату Ивана — старосте их деревни Маргуши Артемию Иванову. И староста прочитал текст «черного» приворотного заговора:

«Господи Боже небласлуй [надо: небесный?] Христос!

Слушай, сатона и диявол, стану наговаривать на соль приворачивать, не благословясь, не перекрестясь, из ызбы пойду не в двери, з двора не в ворота, в чиста поля х кияну морю, на кия-не море стоит изба железна, в той избе печь медиа, в той лежат и горят ясневы дро[ва?], пылка на пылка, ясна на ясна. И так бы горела-кипела у рабы Авдотьи об рабе Степане тела бела и ретиво серьца, и ясны очи денна полденна, ношна и полношна, утреной зари и вечерной, и по ветхах, и по молодах, и горевала бы, и тосковала, отца, мать забывала, и рот племя покидала, а меня, раба, из уст не выносила.

Сидит на печи сатона и диавол, я покорюсь и поклонюсь. Ой еси, сатона и диавол, зделай ты доброту, сотвори мне любовь, вселиса в бела тела, в ретива серпа и в ясные очи день полденьна, наиношна полношна, мово бы наговору пойлам не запить и едей не заесть, голяням не загулять и сном не заспать обо мне рабе Степане тосковать и денна-полденна, и ношна-полношна.

На киане море лежит бел горючь камень, на белом горючам камене сидит Яга баба стара. Ой еси, стара баба Яга, бери клещи, булат-железа, подводи рабе Авдотье нут под нут, кишки под живот денна полденна, и ношна полношна утренай зари и на вечерней, мово бы ей наговору пойла не запить и едай не заесть, и гуляням не загулять, и сном бы не заспать об рабе Степане тосковать.

О еси бес Полуехт! Вселись рабе Авдо[ть]е в бела тела в ре[ти?]ва серпа, разыграй вь ясные очи по ветхам и по молодам, и показался бы раб Степан рабе Авдотье краше Краснова солнышка и отца, и матери, и роду, и племеню» (л. 1–1об.).

В январе 1774 г. соблазнитель Степан Борисов был схвачен и допрошен в Московской Синодальной конторе. Оказалось, что ему 22 года, что он был женат и имел двух дочек. Степан не отрицал, что «заговорное письмо» было написано его рукой, но уверял, что он переписывал заговор у неизвестного старика, будучи на ярмарке{503}, а с Авдотьей «блудное дело учинял он от невоздержания своего, а волшебства никакова за ним нет, и ни под каким видом оной девки Авдотьи к тому блуду не превращал, но чинили оба по согласию» (л. 7об.).

В феврале 1734 г. Авдотью и «прелюбодея и явного волшебника Степана Борисова» перевели в Сыскной приказ для продолжения следствия. Относительно же волшебства и действенности любовной магии синодальные следователи записали: «ис которого писма признавается <...> немалое в блу-додействе привращением подозрение, к тому ж оная жонка Авдотья показывает, что ей по нем, Степане, бывает немалая тоска и забыть ево не может, а в том непотребном писме, чтоб тосковала упоминаетцся имянно и, хотя тех речей за действительные признавать не надлежит, однако по написанию непотребства их весьма показуются богопротивность, к волшебству подозрение...» (л. 14об.–15){504}.

Итак, вопреки «надлежащему» неверию в волшебство (а дело происходит всего через три года после публикации указа Анны Иоанновны 1731 г.!) следователи духовного учреждения (отделения Синода) признавали действенность любовных магических чар — того самого волшебства. И такое постановление по делу Авдотьи и Степана вовсе не является исключительным. Материалы других расследований дают основание считать, что вне зависимости от того, кто оказывался в цепях любовной страсти — мужчина или женщина, дворовая или дворянин, лицо светское или духовное, — и в XVIII в., и в более позднее время объяснение чувственных переживаний нередко продолжали искать вне обуреваемого страстью индивида, усматривая чей-то «злой умысел». Магию подозревали везде, где чувство выходило из подчинения разума.

Например, крестьянин Василий Герасимов уверял, что церковный дьячок Максим Дьяконов приворожил его дочь волшебным письмом: приходил «со вражеским навождением», обронил письмо «вражеское», от которого дочь «рубахи раздирает». Оказалось, что дьячок Максим уже прижил с дочерью Герасимова двух девочек. Но пока он не выронил список заговора, окружающие сожительство терпели. Когда же обнаружился магический текст, в нем охотно нашли объяснение всем бедам и страстям этого семейства{505}.

Соединение в традиционном сознании чувственной страсти с отреченной, греховной сферой создавало образный строй, раскрывающий любовные переживания как безумие, одержимость, бесноватость. В этих случаях любовная страсть легко находила аналогии в мифологии напускания «порчи», действия «злого глаза»{506}. Примечательно, что Μ. Д. Чулков поместил в свою «АБЕВЕГУ русских суеверий» статью любовь для того, чтобы подчеркнуть именно демоническое и магическое восприятие любви «простолюдинами»: «Любовь, страсть сия между простолюдинами называется сухотою, и естьли кто в которую влюбится, а она к нему несклонна, то и говорят, что напустила она на него сухоту и сие разумеют: неспроста, то есть, что будтобы тут замешалась дьявольщина»{507}. Вот и дочь крестьянина Герасимова «рубахи раздирала», и дворовая девка Устинья стала «худа» и испытывала «тоску великую», и Авдотья Борисова мучилась от «тоски».

Вполне объяснимым становится и то, почему даже член Синода епископ