Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич Страница 43

к слав. *poltъ «плат, платок», что объясняется употреблением в некоторых областях Славянщины кусков материи в качестве средств платежа при торговых операциях (Pošvař, 1962, s. 456-459). Одним из центров (вероятно, даже главным центром) производства таких стандартных «платов», по сообщению Ибрагима Ибн Якуба, в середине X в. была Прага (Куник — Розен, 1878, с. 49; Ibr. Ja’k., р. 49, 146); ср. аналогичное сообщение Хельмольда (вторая половина XII в.) относительно руян, славянских насельников острова Рюген: «У руян нет монеты, при покупке товаров они не имеют обычая [прибегать] к металлическим деньгам, но все, что ни пожелаешь купить на рынке, можно приобрести за льняное полотно. Золото и серебро, которое они, случается, добывают путем грабежей, пленения людей или какими-либо еще способами, они или навешивают в виде украшений на своих жен, или складывают в сокровищницу [при храме] своего бога» («Porro apud Ranos non habetur moneta, nec est in comparandis rebus nummorum consuetudo, sed quicquid in foro mercari volueris, panno lineo comparabis. Aurum et argentum, quod forte per rapinas et captiones hominum vel undecumque adepti sunt, aut uxorum suarum cultibus impendunt, aut in erarium dei sui conferunt»: Helm. I, 38, p. 77). Чехо-моравское происхождение др.-русск. платъ, платити (при отсутствии полногласных форм *полотъ, *полотити, за исключением полотьно, которое известно только в значении «ткань»: Срезневский, 2, стб. 1138) подтверждается тем, что и в лехитских языках это слово выступает в чешской огласовке: польск./в.-луж. placić (не *plocić). Осторожное предположение А. С. Львова (1975, с. 264-265) об аналогичном происхождении др.-русск. мыто «пошлина» подкрепляется наблюдениями немецкого слависта Ю. Удольфа над географическим распределением славянской топонимии, производной от этого термина: она оказывается свойственна южной Словении, Чехии, южной Польше и Украине (ее очаг вокруг Москвы — позднейшего происхождения) (Udolph, 1987, s. 596-598 и Abb. 6), т. е. именно территориям, располагавшимся вдоль древнего «пути из немец в хазары». Общепризнанное среди лингвистов мнение о древневерхненемецком происхождении слав. *myto ← д.-в.-н. mûta (соврем. нем. Maut) «пошлина» (Фасмер, 3, с. 26, ст. «мыто»; ЭССЯ, 21, с. 81-82, ст. *myto I, где прочая литература) нуждается в некотором уточнении: в рамках древневерхненемецких диалектов лексема mûta была употребительна преимущественно в древнебаварском, причем эпицентром ее распространения являлся, как предполагают, нижнеавстрийский регион (Schwarz, 1954, s. 37-38; Wiesinger, 1982, s. 345; idem, 1985, s. 194-195), что еще раз подчеркивает выявленную в ходе нашего исследования ключевую роль восточнобаварского Подунавья в древнейших контактах с Русью.

Культурно-историческое значение приведенных фактов усугубляется чешско-восточнославянской «торговой» изолексой др.-русск. годоваблъ : чеш. hedwáb «шелк» (польск. jedwab является заимствованием из чешского); отсутствие этого слова в южнославянских языках указывает на древность специфических контактов между населением Восточной Европы и чехо-моравского Подунавья, независимо от того, откуда эта лексема воспринята — из готского (гот. *gudwabi-) или из древневерхненемецкого (д.-в.-н. gotouuebi) (ЭССЯ, 7, с. 189-190, ст. *gъdovabjь; Schramm G., 1984а, s. 279-281, 289-292). О том же, вероятно, говорит и совпадение названия Дуная в восточнославянском именно с западнославянской формой гидронима: ср. др.-русск. Дунаи, чеш. Dunaj и т. д. в отличие от южнославянской — ст.-слав. Дѹнавъ, болг. Дунав и др. (Skok, 1928/1929, р. 721-731; ЭССЯ, 5, с. 156-157, ст. *dunajь / *dunavъ; Шрамм, 1997, с. 29-32).

Если предложенное нами толкование топонима Ruzaramarcha верно, то оно позволяет заключить, что среди прибывавших вверх по Дунаю в Баварскую восточную марку купцов древнерусские были наиболее примечательными, а, возможно, и наиболее многочисленными. Оценить интенсивность русско-немецких этнокультурных контактов на востоке Баварии в IX в. позволяют данные, которые, как и «русская» топонимия, до самого последнего времени (Назаренко, 1996, с. 22-40) ускользали от внимания исследователей, хотя из совершенно иной области — истории денежно-весовых систем. Денежно-весовые единицы, которые используются в «Раффельштеттенском таможенном уставе», никогда не были предметом специального изучения; между тем они вполне того заслуживают, так как образуемая ими структура является очень своеобразной. В деталях этот вопрос рассмотрен в главе IV, здесь же отметим только существенные для нашей темы выводы.

«Раффельштеттенский устав» удивительным образом не знает денария, принятого в качестве единственной(!) законной расчетной монетной единицы на всей территории Франкской державы еще с момента денежной реформы Карла Великого в конце VIII в. Место денария в «Уставе» занимает загадочный скот (scoti), в интерпретации которого в науке царит полный разнобой. Ясно лишь, что скот являлся специфически баварской и даже более того — восточнобаварской денежно-весовой единицей, так что костяк восточнобаварской денежно-весовой системы выглядел следующим образом: 1 тяжелый баварский солид = 20 скотам. Этот счет не имеет аналогий в Европе — кроме одной: древнерусская денежно-весовая система также построена на счете двадцатками серебряных монет: 1 гривна = 20 ногатам. Но аналогия простирается не только на структуру счета, но и на абсолютную стоимость самих платежных единиц! Оказывается, что стоимость баварского солида (1/8 части так называемого «Карлова фунта», в отличие от более дешевого франкского солида) была равна стоимости древнерусской гривны: обе единицы служили выражением в серебре стоимости стандартного золотого той эпохи — византийской номисмы, арабского динара. Все значение этого тождества станет понятно, если учесть, что происхождение древнебаварского счета на скоты объяснения не имеет, тогда как древнерусский счет на ногаты объясняется естественно: этот счет двадцатками был заимствован на Руси у арабов (1 золотой динар стоил 20 серебряных дирхемов), поскольку ходовой серебряной монетой в Восточной Европе с рубежа VIII–IX вв. был арабский дирхем, на Руси именовавшийся ногатой — термином, также заимствованным из арабского. В таком случае приходится думать, что этот специфический восточноевропейско-арабский счет был занесен в баварское Подунавье в течение IX в. именно древнерусскими купцами. Такое заключение подтверждается и самим названием scoti, которое фракция золотого получила в древнебаварском: лингвистически оно необъяснимо на местной почве, но без труда выводится из др.-русск. скотъ, которое в значении «деньги» (известном, заметим, только древнерусскому языку) было восточнославянским продолжением др.-сканд. *skattr «серебряная монета». Для того, чтобы древнерусский денежно-весовой счет оказался заимствован в Восточной Баварии по крайней мере к началу X в. (времени «Раффельштеттенского устава»), вытеснив даже денарий, который находился со скотом в не совсем удобном соотношении 1 скот = 1,5 денария, активность древнерусских купцов здесь должна была, разумеется, быть весьма высокой, так же как и их значение для местного рынка.

Удивительное по яркости и наглядности свидетельство живости этнокультурных связей вдоль «пути из немец в хазары» и подвижности торговцев из Руси, присутствие которых нашло себе в первые годы X в. законодательное оформление (пусть и различное по своей правовой сути) одновременно