Крымская война: история - Орландо Файджес Страница 41

европейский крестовый поход за свободу против русской тирании, призыв к сплочению, который был временами излишне фантастичным в своем видении христианского восстания за свободу в Оттоманской империи. Константин Розетти, к примеру, сказал толпе в Плимуте, что «армия из 100 000 румын стоит наготове на Дунае, чтобы присоединиться к солдатам за демократию»{144}.

Пока природа русской оккупации княжеств оставалась неясной, британское правительство колебалось, посылать ли королевский флот. Палмерстон и Расселл хотели бы видеть британские корабли в Босфоре, чтобы предотвратить нападение русского флота на Константинополь, но Абердин предпочитал держать флот подальше, чтобы не создавать угрозу переговорам о мире. В конце концов был достигнут компромисс, по которому флот оставался в боевой готовности в бухте Бешик, прямо рядом с Дарданеллами, достаточно близко, по идее, чтобы успеть предотвратить русское нападение на турецкую столицу, но недостаточно близко, чтобы спровоцировать конфликт между Британией и Россией. Тогда в июле русская оккупация княжеств начала принимать более серьезный характер. До европейских столиц добрались отчеты о том, что господарям Молдавии и Валахии было приказано разорвать отношения с Портой и вместо этого платить дань царю. Новости вызвали панику, так как из них следовало, что настоящим намерением России являлось желание завладеть ими на постоянной основе, несмотря на уверения в обратном в манифесте царя{145}.

Реакция европейских держав была немедленной. Австрийцы мобилизовали 25 000 солдат на южных границах, в основном как предупреждение сербам и другим габсбургским славянам не поднимать восстаний в поддержку русского вторжения. Французы привели флот в боевую готовность и за ними последовали британцы. Стратфорд Каннинг, который впервые услышал новости о приказе господарям и который был рад исправиться за провал британцев в противостоянии против русского вторжения в 1848–49 годах, призвал к решительным военным действиям для защиты княжеств. Он предупредил министерство иностранных дел, что «вся европейская Турция, от границы с Австрией до Греции» скоро попадет в руки русских, что если они пересекут Дунай, на Балканах повсеместно вспыхнут христианские восстания, что султан и его мусульманские подданные готовы к войне против России, при условии, что они могут положиться на поддержку Британии и Франции, и тогда как это было бы несчастьем для Британии быть втянутой в войну с непредсказуемыми последствиями, лучше разобраться с угрозой России сейчас, нежели тогда, когда это может быть уже поздно{146}.

Пугающая природа русской оккупации подняла сразу несколько проблем безопасности для европейских держав, и ни одну из них нельзя было игнорировать в то время, как Россия кромсала Оттоманскую империю. Британия, Франция, Австрия и Пруссия (которая фактически следовала в русле политики Австрии) теперь согласились действовать совместно для достижения мира. Австрия, ключевой гарант Венского соглашения и чьим главным выгодоприобретателем она была, взяла на себя дипломатическое лидерство. Австрийцы очень сильно зависели от Дуная в их внешней торговле и аннексия княжеств для них была неприемлема и в то же время они в наименьшей степени были готовы к всеевропейской войне, в которой бы они несли самую большую ногу. Что предложили австрийцы было вероятно невозможно: дипломатическое решение, которое позволит царю отказаться от своих требований и покинуть княжества без потери лица.

Мирный процесс включал в себя комплексный процесс обмена дипломатическими нотами между европейскими столицами с бесконечными модификациями точных формулировок для удовлетворения интересов России и акцентом на независимость Турции. Кульминацией этой деятельности стала Венская нота, созданная министрами иностранных дел четырех держав на конференции в Вене от имени турецкого правительства 28 июля. Подобная всем дипломатическим документам, созданным для остановки военных действий, текст Ноты был намеренно расплывчатый: Порта соглашалась соблюдать договорные права России по защите православных подданных султана. Царь видел в Ноте дипломатическую победу и согласился подписать её сразу 5 августа «без изменений». С турками возникли проблемы (с которыми даже не проконсультировались составляя документ), когда они попросили разъяснения деталей. Их озабоченность вызывало то, что Нота не устанавливала четких границ на права России вмешиваться в оттоманские дела, озабоченность, вскоре подтвердившаяся, когда в берлинской газете появился частный дипломатический документ, демонстрирующий то, что русские интерпретировали Ноту так, что они для защиты православных могли бы вмешиваться в дела Оттоманской империи повсеместно, а не только в тех областях, где происходит конфликт, как это было в случае Святых мест.

Султан предложил несколько мелких устных замечаний к Ноте, по форме слов, но важных для правительства, которое должно было подписать Ноту как уступку России, либо стоять перед лицом потери двух своих самых богатых провинций. Он также желал, чтобы русские покинули княжества до того как они восстановят дипломатические отношения и четыре державы станут гарантами того, что русские не вторгнутся в них снова. Это были разумные требования для независимой державы, но царь отказался принимать турецкие изменения, на том основании, что он согласился подписать Ноту в неизменном состоянии, хотя тут еще играли роль его подозрения в том, что Стратфорд Каннинг поддерживал турок в их неуступчивости. В начале сентября Венская нота была неохотно оставлена в покое всеми четырьмя державами и на грани объявления Турцией войны России переговоры должны были начаться вновь{147}.

Против подозрений царя Стратфорд Каннинг на самом деле имел мало отношения к турецкому решению отказаться от Ноты. Британский посол был хорошо известен своей настойчивым отстаиванием турецкого суверенитета и своей ненавистью к России, поэтому это было не удивительно, подозревать его в неожиданном отказе турок от поиска дипломатического решения, навязанного им четырьмя западными державами ради умиротворения царя. Эта идея, что Стратфорд Каннинг подталкивал турок к войне с Россией была позже принята и министерством иностранных дел, в котором посчитали, что посол мог бы убедить турок принять Ноту, если бы он сделал это правильным образом, но он избрал другой путь потому, что «он сам не лучше чем турок, ибо он жил там так долго, и движим такой личной ненавистью к (русскому) императору, что он полон турецкого духа, и это и его темперамент вместе заставляют его действовать совершенно противоположно пожеланиям и инструкциям своего правительства»{148}. Возвращаясь к провалу мирных переговоров 1 октября министр иностранных дел лорд Джордж Кларендон заключил, что хорошо было бы иметь более сдержанного человека, нежели Стратфорда, в качестве посла в турецкой столице. Хитрую игру, в которую играли русские «подняла наверх всю его антипатию к русским и сразу же настроила его на мысль, что война будет наилучшим вариантом для Турции»{149}. Но это было бы нечестно по отношению к Стратфорду, на которого взвалили всю вину за провал