История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди Страница 4

Вне зависимости от происхождения люди, живущие в римской Центральной Европе, прошли стремительную романизацию языка, одежд и манер, перенимая имена Юлий, Тиберий и Клавдий. Их племенные организации исчезли, оставив после себя лишь названия римских провинций. Города, выросшие вдоль границы, во всем подражали Риму и строили амфитеатры, общественные бани, акведуки, монументальные здания, храмы, а начиная с IV века – христианские церкви. В сельской местности виллы, украшенные мозаиками и настенными росписями, становились центрами крупных земледельческих, винодельческих, скотоводческих хозяйств. Археологи обнаружили около 600 таких вилл в одной лишь римской провинции Паннонии (примерно там, где сейчас находится Западная Венгрия) [2].

Римская власть выходила за пределы границ. Народы, живущие по ту сторону, часто оказывались на римской политической, дипломатической и экономической орбите. Они торговали янтарем, красками и гусиными перьями для набивания подушек, а также предоставляли рекрутов и даже генералов римским легионам, а их вожди получали роскошные подарки и военную защиту. Чтобы убедиться в верности племен, командиры легионов возводили крепости глубоко в Центральной Европе, за пределами защищенных границ. Также римские солдаты принялись за сооружение 500-километрового земляного вала, окружившего кромку Большой Венгерской низменности от Аквинкума на северо-западе (сегодня это часть Будапешта) до форта Виминациума, который расположен к востоку от современного Белграда. Этот вал назвали позднее Дамбой Дьявола. Несмотря на существенные разрушения, протяженные фрагменты земляного сооружения до сих пор стоят. Это произведение оборонительного искусства проходит через современные Венгрию, Румынию и Сербию и по масштабу сопоставимо с Адриановым валом в Британии [3].

Мирные отношения на границе были достигнуты посредством экспорта жестокости за ее пределы. Германские племена и сарматы-кочевники по ту сторону теснили друг друга, чтобы подобраться поближе к Римской империи и, следовательно, получить более удобный доступ к ее богатству. Незадолго до 100 года н. э. римский историк Тацит отметил склонность германских племен к насилию, а их молодых представителей – к дракам и мародерству. Он перечислил племена, и историки долгое время ломали головы над некоторыми названиями, которые он им дал (убии, катты[5], тенктеры и так далее), потому что лишь несколько из них вновь появятся – 60 лет спустя – на карте мира Птолемея, которая по сути является списком названий и географических координат. Некоторые племена остаются на виду еще несколько веков, но большинство будто исчезли вскоре после того, как Тацит их упомянул; вероятно, они были побеждены и поглощены соперниками. Как сухо отметил Тацит, «молюсь, чтобы чужие племена держались если не в любви к нам, то хотя бы в ненависти друг к другу, ибо… раздоры среди наших врагов – дар фортуны» [4].

Созданный Тацитом образ молодых племен, поглощенных подростковым соперничеством, соответствовал римским стереотипам о народах, живущих за пределами их империи, которые были либо совершенно уродливыми, либо безобидными заблудшими, нуждающимися в защите и примере Рима. Германцы относились ко второй категории. Они жили в отдаленных деревушках и занимались, как нам говорят, лишь примитивным сельским хозяйством, не зная ни нормального правления, ни производства, ни собственной сексуальности. Посему мужчины и женщины целомудренно мылись вместе; ничто не побуждало их преодолеть привычное бездействие и освоить какое-либо ремесло, и им было неизвестно, что такое деньги, пока их не ввели римляне. А вот сарматы, которых Овидий встретил в Томисе, были описаны современником так: «Орда разбойников <…> наиболее изолированные из всех варварских народов той местности». Тацит отметил их двуручные мечи и доспехи, созданные из наложенных друг на друга «чешуек» из железа и кожи. Римские художники и скульпторы изображали сарматов похожими на ящериц [5].

Это же ощущение инаковости также окрасило самые ранние описания пейзажей Центральной Европы за пределами римских границ. Центральная Европа виделась римским авторам огромным дубовым лесом, таким густым, что леденел воздух, а переплетенные корни вылезали из земли такими гигантскими арками, что в них мог пройти эскадрон кавалерии. В I веке до н. э. Юлий Цезарь не мог найти ни одной живой души, которой были бы известны истинные границы леса, однако предполагал: чтобы пройти его вширь, понадобится несколько месяцев. Век спустя Тацит описал Центральную Европу как отличающуюся «бесформенным ландшафтом и грубым климатом; неприятное место для жизни или созерцания». Почва там слишком тонкая для фруктовых деревьев, объяснял он, а птицы и скотина – исхудалые и уродливые. Другие писатели выделяли реки, горы и болота, препятствующие путешественникам, и отсутствие дорог и каменных зданий. У авторов-классиков было следующее представление: чем дальше на север, тем страшнее география и климат, а в самом конце пути располагается тусклое Балтийское море, у которого живут финны, «чьи варварство и низость вызывают невероятное, величайшее отвращение» [6].

Именно римляне первыми навязали жителям Центральной Европы имя «германцы», ведь у них не было ни слова, чтобы называть себя, ни вообще понимания общей идентичности – на самом деле, вряд ли они понимали диалекты друг друга, по меньшей мере впервые услышав. Эти ранние германцы жили в деревнях и родственных группах, которые, возможно, были – или не были – объединены некоей более крупной политической конфедерацией. Некоторыми племенными группами правили короли, некоторыми – совет глав общины, некоторыми – жрецы. В каких-то местах народ практиковал искусственную деформацию черепов, затягивая головы младенцев тканью, из-за чего во взрослой жизни их черепа приобретали продолговатую форму. В других местах было достаточно заплетать волосы с одной стороны, показывая таким образом свою принадлежность племени. Как бы то ни было, отдавая предпочтение тем или иным племенам, римская политика привела к их консолидации [7].

Римская империя знала, что такое насилие. Большей частью оно развивалось внутри на почве восстаний рабов, голодных бунтов, локальных мятежей и гражданских войн, которые затевали слишком амбициозные военачальники. Вторжения за пределы империи дополняли картину. В конце II века германское племя маркоманнов прорвалось через римских воинов, защищающих границу на Дунае, действуя сообща с группами сарматов. Перед изгнанием им удалось разграбить север Италии. В середине III века германские племена воспользовались затянувшимся внутренним конфликтом в Риме и прорвались через границу. Но большинство прорывов были маленькими и быстро подавляемыми. На знаменитой иллюстрации конца III века изображены римские патрульные лодки на Рейне, перехватившие у Шпайера группу налетчиков, которые возвращались домой с виллы неподалеку с несколькими тележками награбленного добра. Грабителей застали врасплох, и они спасались бегством, бросив украденное серебряное блюдо, кухонную утварь и фермерские принадлежности [8].

В конце IV века разбойничество проложило путь чему-то более серьезному. Вместо охотников за трофеями границу теперь атаковали кочевые