Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России - Александр Юрьевич Давыдов Страница 4

принести «счастье» из России парижским, берлинским и лондонским пролетариям. Их оппонентам-социалистам подобная идейная ориентация казалась сомнительной. Неслучайно с самого начала определился масштабный конфликт между большинством отечественных политиков и ленинцами. Поэтому Учредительное собрание, на котором преобладали сторонники эсеровских лидеров В. М. Чернова и Н. Д. Авксентьева, отказалось (как отмечалось в одном из декретов СНК) «признать программу Советской власти» и было распущено большевиками[27]. Вводилась и ужесточалась цензура, сокращалось до минимума поле политической деятельности. В сентябре 1918 г. власть пошла на введение «красного террора», сделав ставку на абсолютное расширение полномочий и прав Всероссийской чрезвычайной комиссии по искоренению «классовых врагов»[28].

Думается, в военно-коммунистической практике большевиков обнаруживаются причины Гражданской войны. Всезнайки-ленинцы, в одиночку взявшиеся за переделку на основе прожекта всей русской жизни, не могли не ожидать отпора со стороны самых разнородных общественных сил. Встретив ожесточенное сопротивление, они принялись направо и налево рубить головы. В ходе гражданского противостояния их доктрина приобрела форму законченной догмы. Не зная колебаний, большевики напролом шли по пути радикальной реконструкции общества. Все рассуждения о поддержке или противодействии со стороны общества властным начинаниям как условии успеха или неудачи политических элит теряют смысл, если социум встречается с организованным наступлением на него агрессивного государства. В этом случае гражданское общество, скорее всего, обречено на разгром и маргинализацию.

Прежде всего военный коммунизм выступал выражением и результатом многогранной работы компартии, установившей монопольную власть. Он представлял собой материализацию вульгаризированных марксистских схем, усвоенных ленинцами. Большевистские деятели не сомневались в том, что на их долю выпала мессианская задача. В целях достижения полной социальной реконструкции они создали партийное государство и наладили механизмы политического контроля. Недаром В. Чернов говорил о Ленине как о лидере, которым владела «воля к власти для осуществления своей программы; именно это делало его человеком с «истиной в кармане»[29]. После прихода к власти харизматик Ленин и большая группа его верных соратников предприняли отчаянную попытку осуществить романтическую мечту. Они осознанно пошли на риск, не очень рассчитывали на успех, были готовы к поражению. В результате стечения ряда случайных обстоятельств они в конце концов победили. «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет», — таким девизом, по словам самого вождя, он руководствовался всю свою жизнь[30].

Был создан образ истинного большевика — сурового, решительного бойца в кожаной куртке с маузером на боку; он не заботился о своей жизни, но не останавливался и перед пролитием чужой крови. Партия стала военизированной организацией со строгой дисциплиной. Неслучайно Н. И. Бухарин назвал ее «железной когортой революции», а Сталин именовал «орденом меченосцев». Общий корпоративный дух объединял ряды коммунистов, ощущавших себя особыми людьми, исключительными представителями человечества. Членов правившей партии запрещалось привлекать к судебной ответственности за любые преступления «без санкции местных партийных органов»[31]. Из них в период гражданской войны сформировалась коммунистическая иерархическая каста «ответственных» работников со своими собственными групповыми интересами. Ее представители получили доступ к многочисленным благам: автомобилям, спецваго-нам, особым столовым. В частности, в столовой Совнаркома питалось 300 наиболее «ответственных» деятелей, в пяти столовых ВЦИК — 5 тыс. чел. На фоне всеобщих нищеты и полуголодной жизни привилегии элиты выглядели вызывающе[32].

Что касается рядовых коммунистов, закономерным оказалось проникновение в их ряды сектантского духа. Молодые партийцы по причине необразованности плохо знали священный для них марксизм. Поэтому в своих идеологически подкованных и харизматичных руководителях они видели миссионеров-проповедников. Вокруг секретарей парторганизаций складывалась атмосфера почитания и прославления, культа личности. Для комиссаров ценности человеческой жизни не существовало; важны были массы, которые построят социализм. Присущие на первых порах сознанию партийцев крайние ригористические установки и определили направление и контуры политики военного коммунизма. Между тем среди части молодых «выдвиженцев» распространялись карьеристские настроения, причудливо сочетавшиеся с их большевистским менталитетом. Наблюдая за обеспеченной жизнью партэлиты, новоиспеченные партийцы всеми силами старались пробиться в ее состав; коммунистическая риторика использовалась ими как мощное средство социального и служебного продвижения. Об этом в письме, отправленном на имя В. И. Ленина 25 ноября 1918 г., возмущенный адресат сообщал: «Те, кто раньше с пеной у рта кричал: «Бей жидов», теперь с неменьшим энтузиазмом кричат: «Бей буржуев», и смеют уверять, что они убежденные коммунисты»[33].

Здесь встает вопрос: действительно ли большевистская корпорация выражала интересы «сознательного» российского пролетариата? Это не соответствовало действительности. Полностью отстранив социалистов — эсеров и меньшевиков — от реальной власти, подчинив профсоюзы и установив всевластие чекистов, ленинцы перестали считаться и с запросами пролетариев. Когда рабочие крупнейших предприятий пытались организоваться и выразить свои оппозиционные настроения, они с самого начала встречались с жесткими репрессиями со стороны правившего режима. Были арестованы участники съезда представителей рабочих коллективов ряда городов, проходившего в Москве 22 июля 1918 г. Очевидец рассказывал об этом: «Не прошло и получаса после начала заседания, как в коридоре раздался топот ног бегущих людей… тяжело топоча ногами, ворвались и буквально запрудили все помещение латышские стрелки с винтовками наперевес и с ручными гранатами на поясах»[34].

Коммунистические демагоги то и дело провозглашали всевластие советов. В соответствии с ленинской идеологемой, «советская власть есть новый тип государства без бюрократии, без полиции, без постоянной армии, с заменой буржуазного демократизма новой демократией, — демократией, которая выдвигает авангард трудящихся»[35]. Поэтому революционеры категорически отвергли такое высокое достижение человечества, как представительная демократия. В принятой на VIII съезде в марте 1919 г. Программе РКП(б) значилось: «Советская власть уничтожает отрицательные стороны парламентаризма, особенно разделение законодательной и исполнительной властей, оторванность представительных учреждений от масс». На практике же власть оказалась и не разделенной, и никакой не народной. Компартия стала милитаристской организацией, подмявшей под себя все общественные структуры. Директивы ЦК предписывали большевикам, заседавшим в советах, безусловно подчиняться решениям местных партийных организаций; директивы выполнялись, поскольку подавляющее большинство членов ВЦИК и местных советов были коммунистами, подотчетными своим комитетам[36]. Фактически уже при военном коммунизме компартия становилась стержнем складывавшейся политической системы, что в корне противоречило всем первым конституциям.

К 1920 г. в партии состояло 600 тыс. чел. По сильно преувеличенному впечатлению английского философа Б. Рассела, побывавшего в России в 1920 г., большинство составляли «карьеристы» или лица, «не являвшиеся ревностными коммунистами»[37]. Харизматическая «старая гвардия» — авторитетные большевики с дореволюционным стажем — составляли 10 %. Свойственные им коммунистические идеи и риторика стали основой той традиции, которой придерживалась партия на протяжении десятилетий. Постоянное медленное «размывание» и затухание такой традиции будет приближать революционное государство к гибели.

Вместе с тем законодательные и нормативные акты, инициированные большевиками, а также их программные документы, в полной мере отражали популистские установки ленинцев. В июле 1918 г.