Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская Страница 39

был готов только в Тайной канцелярии. Там от рекрута услышали, что он научился еретичеству, живя у елецкого купца-мельника Ивана Павлова, «через черные травы, называемые микалаи, как ходить в воде будто бы по твердой земле и не омочится, как речную воду отвесть, чтоб пошла вверх, как зделать или пустить на сухом пути толком близ болота воду, зделать, чтоб был на зоре великой туман, и чрез-де оное научение может он на прускаго короля и на всю ево армию навесть туман и подпустить воду, и самого короля взять живаго» (л. 2об.–3){442}. Но опытов Петра Гаврилова Тайная канцелярия даже не пожелала увидеть, и в апреле 1760 г. постановила «бить вруна плетьми нещадно».

Нет сомнений, что в XVIII в. «политическое колдовство» претерпело заметные изменения. Прагматизм и рационализм изменившейся политической культуры диктовали новые правила и новое распределение ролей вокруг трона, и в ее рамках магическое оружие стало казаться безнадежно устаревшим и никчемным.

Вместе с тем в массовом сознании «политическое колдовство» сохраняется, оно воплощается в слухах и толках о волшебных чарах на здоровье и волю правителей и правительниц, в рассказах о предсказаниях судьбы и времени кончины здравствующего монарха, в объяснениях чудесных карьерных взлетов и падений лиц, окружающих императорский престол. Несомненно, в социальных выступлениях низов все больший вес приобретают светские элементы, формирующие в том числе и новую народную политическую культуру. Однако «курьезные» дела о колдовстве вокруг монаршей фигуры в век Просвещения показывают, что традиционное сознание далеко не сразу способно было впитать эти новые веяния.

Глава 7

«Добро ли тебе у хозяина жить

и нет ли от кого какой лихоты?»

Магические верования

и социальное поведение

Для огромной массы зависимого и крепостного населения России XVIII в. реальную власть олицетворял прежде всего не трон и даже не суд, а собственный «хозяин», начальник, помещик{443}. Опубликованные Н. Н. Покровским материалы о магической практике в Петербурге архангельского крестьянина Матвея Никитича Овчинникова показывают, что особый спрос у клиентов этого «волшебника» имели заговоры «ко власти» — чтобы сделать добрым помещика или умилостивить кабатчика...{444}. «Социальной магии» не были чужды весь XVIII в.{445} ни представители духовенства, ни вполне образованные лица «интеллигентных профессий».

Дьячок Федор Епифанов, переписавший в 1721 г. заговор, чтобы протопоп и протопопица были милостивы, даже не получив волшебного исполнения желания, бумажку с заговором не выбросил, спрятав в «подголовье», где она и была найдена в 1723 г.{446} Крепостной Илья Човпило в 1730-е гг. был готов не только переписывать и читать заговоры, но даже отдал душу дьяволу, чтобы его помещик был до него милостив{447}. Богоотметные заговоры для умилостивления помещика читал в 1788 г. смоленский дворовый человек Егор Корнеев Гусев{448}, а крепостной Иван Казаков в 1740-х гг. подавал в квасе «наговорную» траву, надеясь таким образом снискать расположение приказчика{449}. В 1759 г. наказание за попытки магическими способами сделать милостивым дворецкого получил 17-летний певчий оперного дома в Летнем саду Семен Соколов{450}, а в 1774 г. его однофамилец колонновожатый Иван Соколов (напомню, обучавшийся и в Московском университете, и в Академии художеств!) был задержан со списком заговора, в котором значились имена и фамилии его высокопоставленных «начальников» графа Захара Чернышева, князя Петра Трубецкого, а также непосредственного «малого» начальника — секретаря Комиссии строений{451}.

Наиболее рельефно черты такой «социальной магии» просматриваются в серии следственных дел, участниками которых были крепостные и дворовые, с одной стороны, и душевладельцы-господа — с другой. Антагонизм «низших» и господ, характер их взаимного восприятия и взаимного непонимания — темы, неоднократно привлекавшие внимание исследователей{452}, но и теперь не получившие исчерпывающего анализа. Почти не исследовались в этой связи и материалы многочисленных процессов о «порче» помещиков или о стремлении их «проворожить», снискать любовь и милость, а также доносы крепостных, обвинявших своих помещиков в преступной «ворожбе». А между тем страх перед магическим, боязнь порчи или утраты свободы волеизъявления со всей очевидностью до конца столетия (а нередко и позже!) вмешивались в социальную сферу, влияя на характер отношений между зависимыми и власть имущими.

Обоюдная вера в силу магического превращала порой заговорное слово, волшебный предмет в орудие разрешения социального конфликта. В местных и центральных следственных органах (прежде всего в Сыскном приказе) рассматривались в XVIII в. несколько десятков дел, позволяющих коснуться вопроса о вмешательстве магического в повседневные взаимоотношения господ и им подвластных.

В начале XVIII в. захватывающая картина предстала перед следствием Преображенского приказа, где многочисленные способы умилостивления помещиков или на худой случай «порчи» раскрыл тульский крепостной, управляющий имениями Таракановых Минка Буслаев, казненный в 1720 г. в Туле вместе с сообщниками, оказывавшими ему всевозможные «колдовские услуги»{453}.

В 1744 г. была приговорена к казни «через отсечение головы» за смертоубийство и порчу господ крепостная Аграфена Игнатьева. Уроженка Дмитровского уезда Аграфена была в 1733 г. продана вместе с мужем в Звенигородский уезд провиантмейстеру Семену Степанову, но от помещика Аграфена с мужем неоднократно убегали, скрываясь в Москве по выписанному «на площади воровскому паспорту»{454}. Следствие началось после поимки Аграфены Игнатьевой в 1743 г., когда в Сыскной приказ поступил донос помещика, устрашенного колдовством своей крепостной: «При вторичном побеге оная моя беглая баба, взяв у баб, которые живут у Каменного мосту на Кожевенном дворе... у Катерины Ивановой, у Арины Михайловой наговорные крупы, и как стали на канфоре чай греть, кинула в огонь, от которых великой в светлице вспыхнул огонь, и от смрада жена моя и служители насилу очнулись. А в прошлом 742-м году жена моя первого брака Марья Евтропова дочь от скорби, что утробу весьма взнесло, умре, и видно, что не от нея ль испорчена? Имею неверку, понеже и ныне вторичного брака жена, как оная показанное учинила, лежала больна ж. И та моя беглая баба была в цепи скована для ссылки в Сыскной приказ, которая, сидев в цепи, сказывала на оных баб, что брала те крупы от них наговорные. И ночным временем незнаемо каким волшебством все кара-улные домашные бес памети спали, а с нее цепь и замок замкнутой спал в целости, которого не мочно б и отпереть, понеже клуч был у меня, а не у караульных» (л. 1об.).

Пойманная и на этот раз Аграфена (в замке ничего волшебного не оказалось