Атлантида в историях об атлантидах - Андрей Валерьевич Банников Страница 39

что, проведя свои реформы, законодатель оставил Афины и направился в Египет к фараону Амасису (570–526 г. до н. э.)[407]. Молчание Геродота выглядит тем более странным, что сам он посетил в Саисе тот же самый храм богини Нейт, и поэтому было бы логично ожидать от него рассказа о Солоне, а не о Гекатее, который встретился со жрецами Амона в Фивах, тем более что тема беседы, избранная милетским логографом, в точности соответствовала тем вопросам, которые поднимал Солон. Даже если мы предположим, что по каким-то причинам информация о визите Солона в Саис не дошла до Геродота, то это мало что объясняет: сами жрецы не стали бы умалчивать о произошедшей встрече, поскольку после побед, одержанных над персами, Афины из маленького и далекого города превратились в глазах египтян в одну из самых авторитетных из известных им держав. И Геродот, видевший свою задачу в прославлении подвигов афинян, конечно же, не упустил бы случая рассказать нравоучительную историю о том, как мудрейший из семи мудрых преподал урок мудрейшим среди жрецов «мудрейшего народа на свете»[408]. Однако увы, такого повода отцу истории[409] египтяне не дали, поэтому Геродоту пришлось переключить свое внимание на встречу Солона с Крезом.

Впрочем, даже если Солон не имеет никакого отношения к сказанию об Атлантиде, этот факт не исключает возможность непосредственной связи самого сказания с Египтом. Сохранилась традиция, согласно которой после смерти Сократа Платон много путешествовал, посетив в том числе и Египет. Как сообщает Страбон, Платон провел там 13 лет, общаясь со жрецами[410]. Таким образом, у греческого философа было время, чтобы самому изучить различные предания или даже исторические документы, спустя годы породившие в его воображении образы Атлантиды и противостоящего ей древнейшего Афинского государства, которые он и запечатлел в своих диалогах[411]. Существует точка зрения, что толчком для этого стали уже упоминавшиеся тексты на стенах храмов, с которыми Платон мог познакомиться во время своего путешествия по Египту. При этом отмечается, что само нахождение этих текстов исключает возможность того, что они были известны Солону[412].

Молчание Сократа

Если придерживаться версии, представленной самим Платоном, то узнать об Атлантиде он мог только от Крития-младшего. Последний имел возможность либо сам рассказать ему о египетском путешествии Солона, либо, как мы допустили выше, после смерти Крития (403 г. до н. э.) Платон получил в наследство его архив. В этой связи представляется странным, что, имея на руках такой исключительный сюжет, философ долгое время не проявлял к нему ни малейшего интереса.

Спустя не менее шестнадцати лет после смерти Крития, Платон написал диалог «Менексен», в котором Сократ произносит эпитафий — надгробную речь в память погибших за родину афинян. Эта речь, безусловно, вымышленная, поскольку в конце ее Сократ обращается к событиям, произошедшим в то время, когда его самого уже не было в живых. Впрочем, Платона это нисколько не смущает, ведь для него главное было показать читателю славную историю своих сограждан и как можно ярче подчеркнуть их выдающиеся качества — благородство, твердость духа, верность клятвам и союзам, которыми они, по его мнению, превосходили всех остальных греков. «Слишком мало у меня времени, — говорит Сократ, — чтобы достойным образом рассказать о том, как они сражались с Евмолпом и амазонками, напавшими на нашу землю, или как еще раньше они бились на стороне аргивян против кадмейцев и на стороне Гераклидов против аргивян»[413]. Сократ не останавливается на подробном описании упомянутых им подвигах афинян, поскольку «поэты уже воспели в прекрасных стихах их доблесть, сделав ее достоянием всех». Но далее он переходит к рассказу о тех деяниях афинян, по поводу которых «еще ни один поэт не высказался достойным образом»[414]. Сократ вспоминает о греко-персидских войнах, отдавая высшую награду тем, кто сражался при Марафоне.

А как же победа над могущественной Атлантидой? Почему Платон не дал возможности герою своего диалога упомянуть о ней? Ведь именно в «Менексене» представлялся прекрасный повод познакомить афинян с этим самым древним и величайшим подвигом их предков. Но должно было пройти еще около 30 лет, прежде чем мир узнал о тех давних событиях[415]. И тут возникает вполне обоснованное сомнение: не следует ли умолчание Сократа о войне предков афинян с Атлантидой объяснить тем, что последняя еще не родилась в голове ее создателя?..

Ultima ratio

Теперь настало время задаться вопросом, каким образом обо всей истории стало известно саисским жрецам? Логично будет допустить (как мы и сделали это выше), что записи в «священных свитках» были оставлены современниками тех далеких событий. Однако при этом мы сталкиваемся с определенной проблемой: ведь согласно тому, что рассказывает Солону Сонхис, Саис возник спустя 1000 лет (!) после того, как Атлантида была поглощена водой. И, несмотря на это, саисские жрецы сохранили не только изобилующее массой точных деталей сказание о погибшем острове, но и, судя по их же замечаниям, были хорошо осведомлены об истории «Афин» от самого их основания — того самого города, который, по версии жрецов, возник опять же на целое тысячелетие раньше Саиса. Здесь важен сам факт: египтяне рассказывают Солону историю, которая закончилась тогда, когда не было в помине ни их города, ни их храма. А ведь между началом истории Атлантиды (о которой также сообщает Солону египетский священник) и ее концом должно было пройти немало времени…

Эта хронологическая проблема, как предполагается, могла быть введена Платоном только намеренно[416]. Но с какой целью? Может быть, для того, чтобы нагляднее показать своему читателю, что он находится в области, далекой от реальности? Вспомним еще раз о преамбуле рассказа, когда Платон объясняет, каким образом рассказ Солона через Крития-старшего становится известным Критию-младшему. Ведь по сути Платон открыто показывает, что по крайней мере эта часть его повествования — совершеннейший вымысел. Создается впечатление, что греческий философ желает сказать, что не нужно воспринимать всерьез саму идею существания в отдаленном прошлом — настолько отдаленным, что оно лежит за рамками греческого понимания человеческой истории, — огромного острова — настолько огромного, что опять же невозможно себе представить, — расположенного так далеко на Западе, где уже ничего и никого не могло быть, то есть за пределами мира, известного эллинам. В самом деле, если бы Платон захотел сделать свое сказание более реалистичным, то описал бы остров более скромных размеров, и в этом случае не было бы смысла размещать его за Геракловыми столпами. Но хотел ли Платон добиться реалистичности?