Черта. 1791–1917. К 100-летию отмены черты оседлости - Александр Семёнович Энгельс Страница 38

В отчете прокурора, расследовавшего события, сообщалось: «В разных частях города многочисленные партии, человек в 15-20 христиан каждая, почти исключительно чернорабочих, имея впереди себя мальчиков, бросавших в окна камни и кричавших, начали сплошь громить еврейские лавки, дома и жилища, разбивая и уничтожая находящееся там имущество. Группы эти пополнялись гуляющим народом… имущество подвергалось немедленно полному уничтожению… товар частью уничтожался на месте, частью расхищался лицами, следовавшими за громилами… в еврейских молитвенных домах произведено было полное разрушение, а священные их свитки (тора) выбрасывались на улицу в изорванном виде».

Последствия этого погрома потрясли современников. Никогда еще в мире не было такого внимания к событиям в России. Создавались организации по оказанию помощи пострадавшим, акции солидарности с ними проходили и в Европе, и в Америке. С очень серьезными проблемами в результате этого резонанса столкнулась российская дипломатия, давление на которую оказали США. Честь русского народа в этой истории пытались спасти, клеймя погромщиков, многие деятели отечественной культуры, включая Толстого, Короленко, Шаляпина.

Даже эти, казалось бы, однозначные с точки зрения нравственной оценки события были тогда и остаются в наше время объектом идейной борьбы, в основе которой лежит все тот же вековечный раскол в отношении к еврейскому вопросу. Конечно, попытка тогдашних властей снять с себя ответственность перед своей страной и миром за трагедию 1903 года понятна и объяснима. Но вот высказывание нашего современника:

«Кишиневским погромом воспользовались, чтобы нарицательно и навсегда заклеймить Россию. И сегодня любая честная историческая работа на эту тему требует отличить ужасную правду о Кишиневе от коварной о нем неправды». Это слова Александра Солженицына из книги «Двести лет вместе».

Полагаем, одним из убедительных опровержений этой попытки обелить роль властей, допустивших кровавые события, является позиция самого Николая II, который не раз удостаивал личной аудиенцией человека, спровоцировавшего кишиневский погром. Речь идет о Павле Крушеване[72], литераторе, целенаправленно публиковавшем накануне тех событий многочисленные материалы с обвинением евреев в том, что они якобы совершили ритуальное убийство в Дубоссарах за пару месяцев до погрома[73]. И вот этому человеку царь выражал уважение и поддержку, хвалил патриотический характер выпускаемых им в Петербурге и Бессарабии газет, выделял из казны средства на их издание.

Не затрагивая здесь тему того, насколько личное отношение к еврейскому вопросу повлияло на позицию Николая II, обратим внимание на хронологию событий. Власть чувствовала приближение революционной волны, грозы 1905 года, и не могла удержаться от соблазна использовать для борьбы с ней националистическую карту. Отражение именно этой тенденции мы находим в высказывании Шимона Дубнова:

«Двадцатилетняя реакция в России вскормила революцию, — писал он. — Оглушенная ударом начала 80-х годов, русская революция очнулась к началу ХХ века… За участие известной части еврейской молодежи в революционном движении правительство хотело мстить всему еврейскому народу и вместе с тем устрашить его. Созрел дьявольский план: отвлечь внимание общества в сторону «инородцев» и скомпрометировать русское освободительное движение как дело еврейских рук, чуждое русскому народу. “Утопить революцию в еврейской крови” — так была сформулирована та страшная идея, что начиная с 1903 года проводилась жандармами Николая II в моменты сильнейших подъемов русского освободительного движения».

Эта политика действовала и в течение лет, последовавших за Кишиневским погромом. События повторялись с теми же подробностями, иногда приобретали новые, охватывали другие регионы. Начавшись на Украине, затронув соседнюю Бессарабию, погромное движение пришло и в Белоруссию.

Буквально через десять дней после событий в Бессарабии, 16 апреля в Пинске были распространены воззвания к христианскому населению города «следовать примеру Кишинева». В Бобруйске аналогичные призывы распространял некий «Русский союз». Погромные настроения были зафиксированы во многих уездах Могилевской губернии, в том числе и в Гомельском.

Утром 29 августа 1903 года на гомельском рынке случилась драка, ставшая прелюдией погрома. Весть о ней немедленно долетела до еврейских кварталов. Стали немедленно закрываться лавки и магазины. К тому же, наученные недавними событиями в Кишиневе, евреи Гомеля уже начали создавать свои силы самообороны и даже запасались оружием. Молодые люди из этого кружка устремились к базару, чтобы взять под защиту своих товарищей. Интересно, что в этом отряде, кроме евреев, были и русские рабочие. Сюда же подтянулись и отряды полиции, затем солдаты. Но силу и оружие они применили не против крестьян, атаковавших евреев камнями, а против отряда самообороны. А через день, несмотря на вступление в город регулярных войск, начались бесчинства. Происходил повальный грабеж еврейских лавок, озверевшая толпа избивала всех евреев, попадавшихся на ее пути. Насильники врывались в дома, били стекла и мебель, издевались над людьми.

Участники отряда самообороны пытались вмешаться в события. Вблизи вокзала путь им перекрыла рота солдат. Отряд сделал попытку прорвать цепь, и солдаты пошли буквально в штыковую атаку — они кололи без разбора и со страшным остервенением. С обеих сторон появились человеческие жертвы, но цепь была прорвана, и рабочие, добравшись до громил, после нескольких выстрелов смогли их разогнать.

Такая же тяжелая сцена разыгралась и на Конной площади. Там рабочие тоже наткнулись на солдат, под прикрытием которых бесчинствовали погромщики. По отряду самообороны был дан залп. Шесть человек погибли на месте, остальным пришлось отступить. Начались массовые аресты и изъятие оружия. Но тут, неожиданно для властей, в Гомель начали прибывать участники еврейской самообороны из других городов, и ситуация обострилась настолько, что власти наконец были вынуждены ввести военное положение.

Состоявшийся после этого «гомельский процесс» стал важнейшим из официальных событий, связанных с еврейским вопросом. Он длился целых два года — с 1904 по 1906-й. За это время изменилась ситуация в мире: Россия втягивалась в войну с Японией, началась революция, — и судебные заседания проходили в раскаленной политической атмосфере. Погромщики и евреи — участники самообороны оказались на одной скамье подсудимых. Свидетелей как со стороны обвинения, так и со стороны защиты было вызвано около тысячи. В итоге все подсудимые, и нападавшие, и защищавшиеся, получили одинаковое наказание. Суд, таким образом, официально признал равную ответственность и погромщиков, и их жертв.

Наиболее важным в «гомельском процессе» было то, что он официально, хотя и в кривом зеркале, засвидетельствовал становление еврейской самообороны как следствие урока, извлеченного евреями из погрома в Кишиневе. Подводя итоги гомельским событиям, Дубнов писал позднее: «То был второй Кишинев, хотя и меньший по размерам и без его позора пассивности… Правительство Плеве заботилось больше об аресте оборонявшихся, чем нападавших, и сулило дальнейшие