Цена разрушения - Адам Туз Страница 35

Экскурсия была завершена. Они прошли через всё: от приёмного покоя до лабораторий будущего, от спортивного дворца до солдатской столовой. Они увидели «Ковчег» целиком — как лечащий организм, как научную фабрику, как попытку построить новый быт. И теперь предстояло вынести вердикт. Лев, провожая гостей обратно в административный корпус, чувствовал не облегчение, а пустоту, будто из него за эти три часа выкачали всю энергию, всю волю. Он видел не восхищение в глазах гостей. Он видел холодную, расчётливую оценку. Они смотрели на «Ковчег» не как на чудо, а как на сложный, дорогой, но чертовски полезный механизм. И теперь решали, как его лучше использовать, как подключить к общему валу государственной машины.

После экскурсии по корпусам, после всех показательных операций и демонстраций, группа вернулась в главный административный корпус. Но их повели не в парадный зал заседаний, а в небольшое, уютное помещение на втором этаже, которое обычно использовалось для консилиумов или бесед с родственниками тяжёлых больных. Здесь было тихо, пахло свежей краской и воском, а на столе уже стоял самовар и несколько скромных фарфоровых чашек. Комната, однако, была подготовлена иначе: у стены стояла кушетка, покрытая свежей простынёй, на небольшом столике лежали стерильные инструменты, фонендоскоп и аппарат для измерения давления.

Сталин, сняв китель и оставшись в рубашке, первым вошёл в комнату и окинул её оценивающим взглядом. Он подошёл к столу с инструментами, взял в руки фонендоскоп, повертел его, будто изучая незнакомое оружие, и положил обратно.

— Вы провели для нас экскурсию по своему хозяйству, товарищ Борисов, — сказал он, не глядя на Льва. — Показали, как лечите страну. Теперь предлагаю посмотреть на нас, на её… текущее руководство. Оцените ресурс.

Это не был приказ. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Полу-предложение, полу-испытание. Ворошилов тут же, почти по-детски обрадовавшись, снял китель.

— А мне, Лев Борисович, поясницу бы посмотреть! После вашего прошлого раза полегчало, а вот сейчас, с дороги, опять заныло…

Берия и Маленков переглянулись. Отказаться было бы проявлением слабости или, что хуже, недоверия. Они молча кивнули.

Лев почувствовал, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Он перестал быть директором института. Он снова стал врачом. Но врачом, чья аудитория была смертельно опасна, а каждое слово должно было быть взвешено на аптечных весах. Он кивнул дежурной медсестре, та, бледная как мел, выскользнула из комнаты, закрыв дверь. Присутствовали только они шестеро: четверо пациентов и двое врачей — Лев и его молчаливая, страшная тень — знание будущего.

— Прошу, Климент Ефремович, — Лев показал на кушетку.

Осмотр был, с одной стороны, предельно простым по методикам 1944 года. С другой — невероятно сложным из-за контекста. Лев работал молча, сосредоточенно, его лицо было маской профессиональной отстранённости. Но внутри бушевала буря.

Ворошилов. Твёрдые, как камень, мышцы вдоль поясничного отдела позвоночника — следствие старых контузий и постоянного перенапряжения. Ограничение подвижности в тазобедренных суставах, начинающийся артроз. При пальпации маршал покряхтывал, но добродушно:

— Ты жми, доктор, я видал всякое!

Лев, применяя приёмы миофасциального релиза, замаскированные под «специальный массаж», чувствовал, как под его пальцами постепенно отпускают глубокие спазмы. Проживёт долго, умрёт своей смертью от обычного старения, — холодно констатировала часть его мозга, принадлежащая Ивану Горькову. Хороший, прочный организм, изношенный, но не убитый.

Берия. Кожа лица с лёгкой желтизной, особенно заметной под глазами. При опросе — жалобы на «тяжесть в правом боку» после еды, периодическую горечь во рту, изжогу. Пульс учащённый, неровный. При пальпации области печени — кратковременная, но отчётливая гримаса болезненности промелькнула на всегда контролируемом лице. Хронический гастрит, перегруженная печень, вероятно, начальные признаки дискинезии желчевыводящих путей. Следствие стресса, нерегулярного питания и, возможно, неумеренности в некоторых вещах, — думал Лев, моя руки после осмотра. Организм с сильным запасом прочности, но ведущий рискованный образ жизни. Причина смерти в будущем… будет не медицинской.

Маленков. Самый «здоровый» на первый взгляд. Крепкое телосложение, но уже с заметным рыхловатым жирком на животе и боках. Давление на верхней границе нормы. Дыхание немного учащённое. Признаки начинающегося ожирения и малоподвижного образа жизни. Сердечно-сосудистый риск на среднесрочную перспективу. Типичный чиновничий синдром, — отметил про себя Лев. Не он будет принимать главные решения в критический момент.

И наконец… Сталин.

Лев подошёл к нему, чувствуя, как тишина в комнате становится абсолютной, давящей. Даже Ворошилов перестал шуршать, устроившись на стуле. Берия наблюдал, не сводя глаз, его пальцы тихо барабанили по колену.

— Разрешите, товарищ Сталин.

Тот кивнул, расстегнул ворот кителя. Лев наложил манжету аппарата на плечо, накачал грушу, приложил фонендоскоп к локтевой ямке. В тишине были слышны только шипение выпускаемого воздуха и, наконец, глухие, напряжённые удары пульса. Столбик ртути остановился на отметке 190, затем медленно пополз вниз, и последний удар прослушался на 110. 190/110. Ярко выраженная артериальная гипертензия. Лев, не меняя выражения лица, сделал вид, что записывает цифры в блокнот. Внутри же всё оборвалось. Гипертоническая болезнь. Степень II, риск 3. Бомба замедленного действия.

Он продолжил осмотр. Аускультация сердца — приглушённые тоны, небольшой систолический шум на верхушке. Лёгкие — чистые, но дыхание несколько жёстковатое (многолетнее курение). Затем он попросил Сталина слегка повернуть голову и приложил раструб фонендоскопа к боковой поверхности шеи, к проекции сонной артерии. И услышал его. Слабый, едва уловимый, свистящий шум, похожий на далёкий ветер в узком ущелье. Шум турбулентного тока крови через суженный просвет сосуда. Атеросклероз сонных артерий. Прямой предшественник ишемического инсульта.

Лев отстранился, собираясь с мыслями. Перед ним сидел человек, чья смерть в 1953 году от геморрагического инсульта была историческим фактом. Фактом из другого времени, другой реальности. А здесь, сейчас, под его пальцами и фонендоскопом, была живая, грубая плоть, в которой эта смерть уже тикала, как часовой механизм в бомбе. Он знал диагноз. Он знал исход. Он представлял себе схемы лечения: гипотензивные препараты, статины, антиагреганты… целый арсенал второй половины XX века, который сейчас был фантастикой. Всё, что он мог предложить, — это диета и режим. Капля в море.

Он закончил осмотр, помог Сталину застегнуть гимнастёрку.

— Спасибо, товарищ Борисов, — сказал Сталин, его тяжёлый взгляд изучал лицо Льва. — Ваше заключение?

— Если можно, товарищ Сталин, несколько общих рекомендаций, — начал Лев, выбирая слова с ювелирной точностью. — Они касаются не только вас, но и всех, чья работа связана с высочайшим нервным и умственным напряжением.

Сталин кивнул, разрешая продолжать.

— Первое и главное — режим труда и отдыха. Мотор, даже