Крымская война: история - Орландо Файджес Страница 35

он сможет их убедить, что наконец пришло время раздела Турции. Царь имел несколько бесед с лордом Сеймуром, британским послом в Санкт-Петербурге, в январе и феврале 1853 года. «На наших руках больной человек», начал он говорить о Турции, «серьезно больной человек, было бы большим несчастьем, если бы выскользнул из наших рук, особенно до того, как сделаны необходимые приготовления». «Очень важно» во время распада Оттоманской империи на части, чтобы Британия и Россия достигли соглашения по организованному разделу, лишь бы остановить французов от посылки экспедиции на Восток, события, которое вынудит послать свои войска на оттоманскую территорию. «Если Англия и Россия договорятся», сказал царь Сеймуру, «то совершенно неважно, что думают другие державы». Говоря «как джентльмен», Николай заверял посла, что Россия уже отказалась от территориальных претензий Екатерины Великой. У него нет никакого желания завоевывать Константинополь, который бы он хотел видеть международным городом, но и по этой же причине он бы не позволил британцам или французам получить контроль над ним. В хаосе оттоманского краха, он будет вынужден занять столицу на время (en dépositaire) для предотвращения «распада Турции на мелкие республики, приюты Кошутов и Мадзини и других революционеров Европы», и для защиты православных христиан от турок. «Я не могу отступить от исполнения своей священной обязанности», подчеркивал царь. «Наша религия, установившаяся в этой стране, пришла к нам с Востока, и нельзя никогда исключать из вида наши чувства равно как и обязательства»{119}.

Планы царя по разделу не шокировали Сеймура. В своем первом отчете лорду Джону Расселу, министру иностранных дел, он даже казалось приветствовал эту идею. Если Россия и Британия, две христианские державы, «наиболее заинтересованные в судьбах Турции», смогли бы занять место мусульманского правления в Европе; по его словам, «благородный триумф, которого бы смогла достичь цивилизация девятнадцатого века». В коалиционном правительстве лорда Абердина многие, включая Расселла и Уильяма Гладстона, канцлера Казначейства, задавались вопросом, стоит ли поддерживать Оттоманскую империю, когда христиане в ней преследуются турками. Но другая часть была твердо привержена реформам Танзимат и требовала времени для их выполнения. Прокрастинация определенно устраивала британцев, после того как они оказались между русскими и французами и не доверяли и тем и другим в равной степени. «Русские обвиняют нас в излишней французскости», как проницательно отметила королева Виктория, «а французы обвиняют нас в излишней русскости». Кабинет отверг идею царя о неизбежности оттоманского падения и решил не планировать наперед под гипотетические обстоятельства, что само по себе могло бы подстегнуть кончину Оттоманской империи возбуждением христианских восстаний и ответных репрессий турок. На самом деле настойчивость царя в вопросе неизбежного краха возбудило подозрения в Вестминстере, что он сам строит планы и приближает его своими действиями. Сеймур заметил после одной из бесед с царем: «вряд ли может быть иначе, когда суверен, настаивающий со всей неуступчивостью на будущей судьбе соседнего государства, должно быть уже решил для себя, что час ликвидации пробил»{120}.

В последующих беседах с Сеймуром Николай становился все более доверительным и все больше раскрывал свои планы раздела. Он говорил о превращении Турции в вассальное государство, подобное тому, что было проделано с Польшей, и о предоставлении независимости дунайским княжествам, Сербии и Болгарии, под русским протекторатом, он также заявлял, что Австрия поддерживает его. «Вы должны понимать», сказал он Сеймуру, «что когда я говорю о России я также говорю и об Австрии. Что подходит одному, подходит и другому, наши интересы относительно Турции совершенно идентичны». Сеймура, со своей стороны, все более отдаляла «поспешность и отчаянность» планов царя, казалось, он был готов поставить на карту все в войне против Турции, и реализовать свои планы со всей самонадеянностью самодержавной мощи, накопленной почти за тридцать лет{121}.

Доверие царя определенно базировалось на его неверном понимании ситуации. Он считал, что располагает поддержкой британского правительства, которой, по его ощущению, он получил на основании взаимопонимания, достигнутого с лордом Абердином в 1844 году, когда Абердин, теперь уже премьер-министр и самый прорусски настроенный из всех британских лидеров, был министром иностранных дел. Николай полагал, что поддержка Абердином русской позиции в споре о Святых местах является также залогом поддержки в его планах раздела. В донесении из Лондона в начале февраля русский посол Брунов сообщал царю, что Абердин отметил в неформальной обстановке, что оттоманское правительство является наихудшим в мире и что британцы не склонны поддерживать его еще сколько либо долго. Этот отчет ободрил Николая и он стал более открыто говорить с Сеймуром (веря в то, что угроза англо-французского альянса ушла) о том, чтобы занять более агрессивную позицию против французов и турок весной 1853 года{122}. Он и понятия не имел ни о растущей изоляции Абердина в его собственном кабинете по Восточному вопросу, ни понимания общего дрейфа британской политики в сторону против России.

Для принуждения султана к восстановлению прав России в Святых Землях царь отправил своего личного посланника в Константинополь в феврале 1853 года. Выбор личности посланника сам по себе был знаком его воинственных намерений в этой миссии. Вместо выбора опытного дипломата, который бы мог содействовать миру, Николай решил отправить военного с ужасной репутацией. Князю Александру Меншикову было 65 лет, он был ветераном войн с Францией в 1812 году, адмиралом в войне с турками в 1828–29 годах, где он был кастрирован ядром. У него был опыт в ранге морского министра, включающий планирование захвата турецких проливов, он был генерал-губернатором оккупированной Финляндии в 1831 году и руководил дипломатической миссией в Персии. По оценке Сеймура Меншиков был «прекрасно информированным человеком, с более независимым характером, нежели у других из окружения императора, его своеобразный ход мыслей постоянно прорывался наружу в саркастичных наблюдениях, отчего его немного опасались в Санкт-Петербурге». Но при этому него недоставало необходимого такты и терпения, чтобы быть миротворцем с турками, что, как отмечал Сеймур, было весьма примечательно:

Если бы было необходимо послать военного в Константинополь, император вряд ли бы смог найти кого-либо лучше… чем того, кого выбрал. Однако невозможно отбросить тот факт, что выбор солдата сам по себе имел значение и что переговоры должно быть… будут неэффективны, переговорщик с легкостью сможет оборотиться в командующего, в чьей власти призвать 100 000 солдат и встать во главе их{123}.

Миссией Меншикова было потребовать от султана отмены ноябрьского указа в пользу католиков, восстановление греческих привилегий в Храме Гроба Господня, и репарации в форме формального договора или «сенеда», который бы