О евреях и словах - Амос Оз Страница 31

города, и мир во всем мире. Мистик Даниил говорит, что пробудятся мертвые и восторжествует справедливость. Но вот Исаия и Михей, мыслящие в политическом направлении, больше заинтересованы международными отношениями. Многие народы придут в Иерусалим, и поклонятся Богу Израиля, и прекратят войны. Физический мир и его разнообразное население продолжат существовать. Люди будут по-прежнему собирать урожай, предаваться плотским утехам и хорошо относиться к соседям.

Во всех остальных библейских текстах «последние дни» обозначают отдаленное, но реальное историческое будущее — как, например, «грядущие дни» в судьбоносной речи Иакова, обращенной к его двенадцати сыновьям. Язык повседневной жизни плавно переходит в язык обещанного Богом блаженства. То же самое можно сказать о следующем идиллическом образе: «каждый под виноградником своим и под смоковницею своею». В Книге Исаии и Книгах Царств эта фраза, слегка меняющаяся от текста к тексту, относится либо к минувшему периоду, либо к политическому обещанию. Но в Книге Михея она относится к «последним дням». Словом — да, на земле и тогда будут виноградники и смоковницы, чтобы под ними сидеть. И они останутся частной собственностью людей. Но свой виноградник и смоковница будет у каждого человека. Мы все будем есть, пить и перестанем бояться.

Столетия спустя раввинистическая литература и мидраши, попав под влияние языческой и христианской эсхатологии, породили расплывчатый образ Судного дня и неземного вечного блаженства. Но есть нюанс: даже в этом абстрактном потустороннем еврейском раю подают кушанья и напитки. Ибо как можно целую вечность изучать Тору без еды? Поэтому еврейский стол даже в загробной жизни ломится и от книг, и от лакомств.

По одной из версий, рай — это грандиозный нескончаемый банкет. Пир только для благочестивых мужчин; благочестивый пир только для мужчин. Праведники будут вкушать мясо Левиафана и дикого быка (которого также называют Бегемотом) и пить «заготовленное для них вино». Гемара утверждает, что сам Бог будет подавать блюда, приготовленные из чудовищ, после того как те прикончат друг друга. Хасидский фольклор с радостью пересказывает эту историю, добавляя, что Левиафан и Бегемот представляют два типа интеллекта: неземной и земной. В своем романе «Туда, куда идет ветер» писатель Хаим Беэр — выросший в ортодоксальной иерусалимской семье и знающий каждый закуток, каждую щелочку еврейской книжной премудрости — чудесно обыгрывает эту историю.

Но жены пирующих праведников, по доброй талмудической традиции, не присутствуют за столом. Они становятся скамеечками у ног своих мужей. В прямом смысле слова. Ну, по крайней мере, им не нужно готовить обед.

Что напоминает нам о маленьком шедевре Ицхока-Лейбуша Переца под названием «Шолем байс» («Семейное счастье»). Это рассказ о простом носильщике и его жене, действие которого происходит в Польше конца девятнадцатого века. Хаим и Ханна бедны, довольны жизнью и горячо любят друг друга. Хаим, вероятно, неграмотен, но каждую субботу ходит в синагогу, чтобы «послушать Тору». Ханне не хватает денег на еду, но она печет, варит и жарит так вкусно, будто это «ангелы готовили», и наизусть знает субботнюю молитву. Их старший сын учится в хедере. И пусть Толстой перевернется в гробу — это история о счастливой семье!

Только вот Хаим волнуется о том, достоин ли он вечного блаженства.

Однажды после чтения он подошел к меламеду и сказал дрожащим голосом:

— Рабби! Научите, как мне удостоиться на том свете рая. <…>

— Приноси, например, каждый вечер ведро воды в синагогу, дабы изучающие Тору имели, чем утолить свою жажду.

У Хаима стало радостно на душе. Это он может.

— Рабби! — спросил он дальше. — А жена моя?

— Когда муж сидит в раю в кресле, жена служит скамеечкой для его ног. <…>

Когда Хаим пришел вечером домой, чтобы произнести молитву прощания с субботой, Ханэ сидела и тихо молилась. Он увидел ее, и сердце у него больно сжалось.

— Нет, Ханэ, — воскликнул он, — не хочу я, чтобы ты служила скамеечкой для ног моих. Я наклонюсь к тебе, Ханэ, подыму и посажу возле себя. Мы будем сидеть в одном кресле вместе, рядом, как теперь. Нам так хорошо вместе! Слышишь, Ханэ, вместе будем мы сидеть. Господь должен будет согласиться. Он согласится, Ханэ!..

Курсив не наш, он стоит в оригинале. До чего же выразительный рассказ! Подобно микрокосму, он содержит в себе почти все темы, которые мы поднимаем в этой книге: семья и учеба, еда и текст, гендерное неравенство и протест против него, минувшие времена и вневременная загробная жизнь наряду с суровой реальностью повседневной жизни. В нем есть то живучее сочетание почтения и непочтительности, которая отличает лучшие произведения еврейской литературы. В нем есть даже тот редкий, но периодически всплывающий момент, когда Богу, при всем уважении, дают понять: спасибо, мы сами как-нибудь разберемся.

Обычно еврейские тексты не уделяют очень уж много внимания концу времен. Мы показали, как словосочетание «последние дни» можно понимать в житейском смысле: как некий отдаленный момент земной жизни. Возвращение из диаспоры, предвиденное Иеремией, и нападение Гога, предсказанное Иезекиилем, тоже происходят в рамках политической реальности.

Но еврейский взгляд на линейное время непохож на современное ви́дение хода истории. В знаменитой парадигме прогресса, возникшей в эпоху Просвещения, время предстает стрелой, выпущенной из прошлого в будущее. Современное сознание «глядит вперед», или «движется вперед» к светлому будущему, и «уходит корнями» в прошлое.

Иврит же выдвигает совершенно другую идею. Говоря на иврите, мы буквально стоим посреди потока времени спиной к будущему и лицом к прошлому. Само наше положение тела отличается от позиции, с которой западная цивилизация рассматривает время.

Этим удивительным открытием мы обязаны современному ученому-талмудисту, раввину Адину Штейнзальцу, чью мысль развила писательница Шуламит Харэвен в своем блестящем эссе «Язык как мидраш». «Штейнзальц когда-то дал такое определение еврейскому времени: это как если бы человек, говорящий на иврите, стоял на берегу реки, обратив взгляд вверх по реке, против течения», — пишет она. Ивритское слово кедем означает «древность», но производное от него кадима — это «вперед». Ивритоязычный человек в прямом смысле слова смотрит вперед в прошлое.

Аналогично лефаним означает и «давно» и «перед» — или, если буквально, «к лицу». Харэвен также подмечает, что ахарейну означает «после нас» в двух смыслах: «позади нас» и «в будущем». Возьмем библейские «последние дни», которые мы только что рассматривали; в оригинале они называются ахрит ха-ямим. Подобно вышеупомянутому ахарейну, ахрит Исаии и Михея происходит от ахор — «назад».

Между прочим, ахор также означает «зад», как в той чудной талмудической колкости: «Зад льва лучше зада женщины». Но не будем