Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков Страница 31

каждого из восточнославянских племен (общин, союзов племен), так и во взаимоотношениях между ними. И.Я. Фроянов сделал ссылки лишь на две работы по первобытности (Леви-Брюль, 1994; История первобытного общества, 1986), где этот фактор ставится на ведущее место. Однако первая работа специально посвящена лишь проблеме «сверхъестественного» в первобытном мышлении, что же касается второй, то здесь сакральный фактор упоминается наряду с другими. В любом случае даже из этих двух книг (что само по себе, конечно же, недостаточно) никак не следует категоричный вывод И.Я. Фроянова: «Присоединение земель побежденных к земельным владениям победителей… в силу сакральных причин… было попросту невозможно» (Фроянов, 1996. С. 499)[60]. Преувеличенное значение ритуально-мистического и престижно-психологического факторов для всей эпохи первобытности повсеместно звучит и в критике И.Я. Фрояновым взглядов Ю.М. Кобищанова о полифункциональности полюдья. Выборочно цитируя его же работу, Фроянов отбирает лишь те факты, которые свидетельствуют о сакральном характере полюдья. Звучит также обвинение Кобищанова и других этнографов (называется, впрочем, лишь один — В.А. Попов) в том, что они «не различают внешние поборы от внутренних сборов». Это положение не совсем верно, ибо у «классиков» позднесоветской этнографической теории (Ю.В. Бромлей, А.И. Першиц, Л.Е. Куббель) абсолютно четко различаются разные виды «эндоэксплуатации» и «экзоэксплуатации» (внутри этнопотестарных племен и между ними) (Бромлей, Першиц, 1984. С. 66; Куббель, 1988. С. 152).

2) К методологическим недостаткам работы можно отнести и то, что, по сути, весь период IX–X вв. у И.Я. Фроянова объединяется в один этап. В частности, это сказывается на статичной характеристике отношений между племенами, неизменности «политической» формы и социальной основы как последних, так и их объединения во главе с «Полянской общиной» на протяжении всего вышеуказанного периода. Своеобразным проявлением статичности, универсализации «по горизонтали» является отсутствие попыток уловить различия не только между восточнославянскими племенами, но и специфику по отношению к ним самой «Русской земли».

3) При критике построений таких историков, как Л.В. Черепнин и М.Б. Свердлов (идеологи «централизованной эксплуатации» и «государственного феодализма»), И.Я. Фроянов исходит не из оценки соответствия конкретных их положений состоянию Источниковой базы, а из их приверженности «одностороннему, сугубо классовому критерию». В то же время автор сам фактически связывает начало государственности в Древней Руси с «завязыванием процесса формирования холопства как сословия или класса…», начиная и то и другое с конца X — начала XI в. В данном аспекте с И.Я. Фрояновым солидарна и автор работы о сельской общине Л.В. Данилова (Данилова, 1994. С. 133).

4) Концептуальное значение у автора имеет момент о принципиальном различии даней и полюдья. Возможно, это и так, но вот Константин Багрянородный, которого вряд ли можно заподозрить в «несовременности» описываемым реалиям или некомпетентности, недобросовестности, нехватке информаторов и политической предвзятости (работа «Об управлении империей» писалась им как инструкция для сына), однозначно соединяет их. Для сомнений в сообщениях такого рода источников нужны очень весомые основания. Однако И.Я. Фроянов пишет так: «…в этих сведениях… смешаны два древних сбора, различные по сути, — полюдье и дань. Трудно сказать, кто тут повинен: Константин или его информатор. Но, узнав о хождении русов за данью и в полюдье, кто-то из них не сумел различить два разнородных явления и слил их воедино, посеяв у позднейших историков иллюзию тождества полюдья и дани, от чего они, к сожалению, не избавились до сих пор» (Фроянов, 1996. С. 477). Об этом методе говорил еще В.О. Ключевский, критикуя историков-«патриотов», отвергавших «варяжскую» легенду» в контексте ПВЛ: они «вступили в полемику с летописцем… и хотят не только доказать, что он написал неверно, но и указать ему, что он должен был написать» (Ключевский, 1989. С. 143).

Столь подробный анализ последней крупной работы И.Я. Фроянова связан с тем, что в свое время его творчество, по сути, стало началом «переходного периода» в позднесоветской историографии Киевской Руси. Его выводы об отсутствии классов и особой форме государственности, сравнимой с полисами Античности, отличались новизной для советской научной мысли, — по крайней мере, для историков-русистов (как уже говорилось, у медиевистов, востоковедов и этнографов ситуация была иной). Собственно, наши многочисленные критические замечания в адрес книги 1996 г. касаются не столько самой концепции ее автора, сколько его методики (выборочность примеров и статика описания) и порою способов ведения полемики с оппонентами[61]. Если И.Я. Фрояновым, по существу, отрицается этапность процесса образования Древнерусского государства (им выделяется лишь одна принципиальная грань — правление Владимира Святого, до которого была «первобытность», а после него «варварское государство» просуществовало в неизменном виде вплоть до татаро-монгольского нашествия), то в настоящее время выделяется группа историков, делающая упор именно на этапности. Гносеологически их взгляды восходят, на первый взгляд, к «четырех этапным» концепциям И.П. Шаскольского (Шаскольский, 1972а, б) и В.В. Мавродина (Мавродин, 19716).

Отчасти эта стадиальная (диахронная) классификация была одобрена, воспринята и развита М.Б. Свердловым с использованием опыта В.Д. Королюка в данной сфере. Отличие в том, что М.Б. Свердлов основное внимание уделяет процессу становления не государственности, а феодальных отношений[62] в широком смысле слова. Общей чертой «большого феодализма» как общественного строя Свердлов в настоящее время считает «основание» его «на неземельных и земельных феодах — рентах как форме обеспечения за вассальную службу и на взимании разных видов ренты в господском хозяйстве» (Свердлов, 1998. С. 104). В горизонтальной (региональной) классификации феодализма он следует в основном подразделению Европы на разные по типу синтезные, бессинтезные и контактные зоны, выделенные медиевистами и славистами В.Д. Королюком и А.П. Новосельцевым. Сам М.Б. Свердлов считает возможным выделить славянскую модель, распространяя на нее в основном дефиниции «государственного феодализма» с верховной земельной собственностью государства на землю, «фьефами — деньгами» и «фьефами — должностями», позднее (на втором этапе) подкрепленной «податной системой». Лично свободные производители, вероятно, попадают в зависимость «к владельцам фьефов — полным земельным собственникам на переходной стадии от раннего к развитому феодализму» (Свердлов, 1993. С. 69). Еще позднее (четвертый этап) формируется условная земельная собственность. Исключения из «славянской модели» допускаются лишь для Великой Моравии и Хорватии (балканской) «вследствие развития частной собственности на землю в результате славяно-германского и славяно-позднеримского синтеза» (Там же. С. 70).

Сравнительно-типологический анализ является тем новым, что внес в свою теорию «государственного феодализма» М.Б. Свердлов после работ 1980-х гг. В них ученый как бы наметил программу своих дальнейших исследований именно в этом направлении: «Последовательное сравнение восточнославянских общественных структур с южно— и западнославянскими является темой специального исследования» (Свердлов, 1983. С. 30). Таких сравнительных работ появилось немного, в основном по такому элементу «среднеевропейской модели», как служебная организация (Флоря, 1987 а; Кучкин, 1993). Однако сам принцип сравнений (по этническому признаку) представляется нам далеко не бесспорным. Упомянем хотя