Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 30

(Conseil souverain)[196] распорядился его сжечь. В этом памфлете якобы говорилось о коварном замысле свергнуть правящий режим путем принятия трех необходимых мер: во-первых, уничтожение ордена иезуитов, во-вторых, уничтожение церкви и, в-третьих, уничтожение монархии. Гримм и другие современники связывали появление этих слухов с иезуитами, которые хотели предупредить публику об опасных последствиях роспуска своего ордена во Франции. Откуда бы эта мистификация ни исходила, она была крайне эпатажной – возможно, потому, что кое-кто увидел в ней зерно истины[197].

Ликвидация ордена иезуитов во Франции действительно имела разрушительные последствия для церкви. Сопутствующий ущерб понесла и корона – слишком уж плохо Людовик XV справился с этой задачей. Еще до того, как Людовик окончательно распустил орден, очередное «дело» (affaire), задуманное Вольтером, продемонстрировало, что моральный авторитет переходит к «философам». Впрочем, последние не выступали единым фронтом. Вызов авторитету самого Вольтера был брошен в рядах «философов» одним автором, который пробудил эмоции иного рода. Прежде чем Вольтер обратился к публике со своим Traité sur la tolérance («Трактатом о веротерпимости») (1763), ее уже покорил Руссо со своим романом La Nouvelle Héloïse («Новая Элоиза») (1761).

Глава 11. Руссо исторгает потоки слез

На вершине парижского общества, намного выше мастерских, магазинов и кварталов, благодаря которым город обретал свою сложную структуру, располагалась элита, именуемая словом le monde («свет»). Она была в высшей степени аристократична, однако к ней принадлежали и богатые простолюдины, и даже несколько человек, известных в первую очередь своим остроумием. Они жили в роскошных особняках и разъезжали по городу в экипажах с лакеями, заглядывая в салоны и модные кафе. Если большинство парижан на рассвете принимались за работу, представители света жили в собственном ритме, определяемом временем трапезы: поздний завтрак, за которым можно было чем-то позаниматься (налоговые откупщики, например, могли обсуждать доклады, а рантье – вести переписку); обед в 14 часов, затем светские мероприятия и развлечения в театре или опере, которые обычно начинались в пять вечера; далее ужин, зачастую в 22 часа, который сопровождался более активным общением, нередко вместе с играми в карты, до поздней ночи.

Представители света соответствовали определенному идеальному типу, блестящее определение которого дал Вольтер в стихотворении Le Mondain («Светский человек») (1736), где он высмеивал христианский идеал рая – Эдемского сада[198]. Адам и Ева, утверждал он, были грязными, уродливыми, вульгарными, несчастными, плохо питающимися и невежественными людьми. В отличие от них, светский человек наслаждался всеми благами жизни, которые Вольтер превозносил, выступая от имени человека этой породы:

J’aime le luxe, et même la mollesse,

Tous les plaisirs, les arts de toute espèce,

La propreté, le goût, les ornements:

Tout honnête homme a de tels sentiments.

Мне нравится роскошь и даже изнеженность,

Любые удовольствия и всякие искусства,

Опрятность, вкус, прикрасы —

Любой порядочный человек имеет эти чувства.

Le mondain, светский человек, отнюдь не является просто сибаритом – это honnête homme, честный человек, представляющий унаследованный от XVII века идеал мирской благонамеренности, хотя его добродетель и не была христианской. Вольтер отождествлял ее со вкусом, вежливостью, прогрессом искусств и самой цивилизацией, о чем он вскоре будет писать в своем многотомном сочинении Essai sur les mœurs et l’esprit des nations («Опыт о нравах и духе народов»). В этой работе представлен идеал, противоположный христианскому аскетизму. День «светского человека» (le mondain), изображенного Вольтером, начинается в парижском особняке, элегантно украшенном картинами и гобеленами, с видом на великолепный сад. Во второй половине дня его герой отправляется в позолоченной карете в оперу, а затем

Allons souper. Que ces brillants services,

Que ces ragoûts ont pour moi de délices!

Приступим к ужину. Эти великолепные блюда,

Эти кушанья – настоящее наслаждение для меня!

Хлопанье пробок вызывает взрывы смеха в компании, бурлящей, подобно шампанскому. А под конец дня Вольтер делает следующий вывод:

Le paradis terrestre est à Paris.

В Париже рай земной.

Едва ли речь шла о призыве к революции, однако, по мнению поклонников и недругов Вольтера, стихотворение «Светский человек», как и все прочие его произведения, подрывало религиозные убеждения, на которых держался Старый порядок. Влиятельные благодаря своему остроумию, сочинения Вольтера били по той части общества, которой могли нанести наибольший ущерб, – по столичной элите. Вольтер ясно давал понять, что для человека утонченных манер учение католической церкви в принципе неприемлемо, что христианство – это дурновкусие.

Однако работа Discours sur les sciences et les arts («Рассуждения о науках и искусствах»), которую в 1750 году выпустил безвестный симпатизант «философов» Жан-Жак Руссо, ошеломила читающую публику, уже давно знакомую с той разновидностью безбожия, которую предлагал Вольтер. Сочинение Руссо бросало вызов идеям Вольтера и обнажало уязвимую сторону Просвещения. В силу своего происхождения Руссо оказывался полной противоположностью фигуре светского человека (le mondain). Этот сын часовщика из Женевской республики со скрытыми кальвинистскими наклонностями был слишком неотесан, чтобы вписаться в парижское салонное общество. Участвуя в организованном Дижонской академией наук конкурсе сочинений на тему «Способствовало ли возрождение искусств и наук улучшению нравов?», Руссо дал на этот вопрос категорически отрицательный ответ. Литература, философия, изящные искусства, естественные науки – все то, что превозносил Вольтер (его имя в сочинении Руссо не упоминалось, но по умолчанию выступало мишенью его критики), – способствовали нарастающему разложению нравов. Чем более искушенным становился человек, тем дальше он отходил от своего первоначального состояния невинности.

Этот тезис, облеченный в яркую риторическую форму, сделал Руссо знаменитостью[199]. Следующим шагом была работа Discours sur l’origine et les fondements de l’inégalité parmi les hommes («Рассуждение о начале и основании неравенства между людьми») (1755), где Руссо отстаивал равенство, как он представлял его в изначальном «первобытном обществе», где естественная склонность человека к добру приводит к расцвету гражданских добродетелей, свободных от порочного влияния богатства и культуры[200]. Публика восприняла этот манифест как призыв вернуться к первобытному состоянию природы. Вольтер же высмеял его в письме к Руссо, которое разошлось повсюду и вскоре было опубликовано в журнале «Меркурий»: «Никогда еще не было пущено в ход столько разума, чтобы сделать нас животными; просто хочется ползать на четвереньках, когда читаешь ваше сочинение»[201].

С этого момента Вольтер и Руссо предстали перед публикой как противоположности и непримиримые недруги. В действительности открытое столкновение Руссо с Вольтером произошло несколько позже, после публикации первого Lettre à d’Alembert sur les spectacles («Письма к д’Аламберу о зрелищах») (1758), произведения, которое заодно привело к разрыву отношений Руссо со всей группой «энциклопедистов», изначально приветствовавших его появление в мире учености. Руссо обиделся на высказывание д’Аламбера в статье о Женеве в седьмом томе «Энциклопедии», где утверждалось, что Женева должна избавиться от своей кальвинистской враждебности к искусству и разрешить театр в своих пределах. На эту мысль д’Аламбера натолкнул недавний визит в Женеву в гости к Вольтеру, который жил там в изгнании и ставил пьесы в частном порядке. Позиция д’Аламбера возмутила Руссо, который осудил ее, написав письмо от лица «гражданина Женевы». Какое из всех искусств и наук, вопрошал Руссо, может быть более развращающим, чем театр, где актеры принимают вымышленные личины, а зрители поддаются аморальным страстям? В Париже театр был местом, где обитал