Подъем и упадок демократического движения в Риме в эпоху гражданских войн - Алексей Борисович Егоров Страница 3

Дольше «двухпартийная теория» продержалась в отечественной историографии: она преобладала в трудах В. С. Сергеева и С. И. Ковалева[20], претерпела эволюцию в работах Н. А. Машкина и была полностью отвергнута С. Л. Утченко. Н. А. Машкин подчеркивал тезис об отличии современной партии от политических объединений античности[21] и полагал, что «классическим периодом» истории борьбы двух партий было время от Гракхов до Сатурнина, тогда как последующие события показывают перерастание этого противостояния в конфликт политических лидеров и их «личных партий» в борьбе за единоличную власть[22].

Наконец, С. Л. Утченко полностью отказался видеть в римских группировках какие-либо политические партии[23], признавая лишь существование идейно-политических течений, аристократического и демократического[24], в рамках которых действовали мелкие «личные партии», основанные на родственных и клиентских связях[25]. Сами термины «оптиматы» и «популяры» (семантически не соответствующие друг другу) обозначали не политические партии, а лишь определенные типы политиков[26].

Тема римских партий породила целый комплекс проблем. Были ли римские политические группировки аналогичны партиям Нового и Новейшего времени, что представляли собой «личные партии» и какова была грань между «личным» и «политическим» в условиях Рима? Кто входил в движение популяров, и можно ли говорить об их противостоянии с оптиматами? Каковы были причины появления движения популяров, и каковы были их отношения с их разнородными и многочисленными политическими союзниками? Каково было положение комиций в Риме, можем ли мы говорить о народном суверенитете и, наконец, в какой степени решения комиций действительно отражали волю народа?

Перед тем, как говорить о популярах, надо четко определить, кого мы под ними понимаем. Мы считаем возможным (хотя и с некоторыми коррективами) взять за основу список X. Мейера, включающий 37 человек, в принципе составленный на базе определений самих античных авторов[27]. Список четко делит популяров на группы: гракханцы, трибуны времен Югуртинской войны, Сатурнин и его сторонники, народные трибуны 70-60-х гг., сторонники Клодия и трибуны-цезарианцы[28]. В этом списке нет Ливия Друза и Сульпиция Руфа, Цинны и Сертория, Папирия Карбона, Эмилия Лепида и Аврелия Котты и, наконец, собственно Мария и Юлия Цезаря.

Глава 1

Кризис конца II в. до н. э

и формирование движения популяров

«Великие завоевания» сделали Рим огромной территориальной державой, по размерам превосходящей любое существовавшее тогда государство. Римляне владели практически всей Испанией, северной Африкой, Сицилией, Сардинией и Корсикой, Македонией, Грецией и частью Малой Азии. Эти области в 4–5 раз превосходили Италию по территории и населению. Рим стал наследником Карфагена на западе и преемником Селевкидского царства и Македонии на эллинистическом востоке, объединив вокруг себя большую часть тогдашнего цивилизованного мира.

После победных триумфов стало приходить осознание новых задач: ими были оборона завоеванных территорий, организация управления и контроль над собственной администрацией. Каждая новая территория создавала дополнительные проблемы. На севере Риму противостояли галлы, Испания так и не была подчинена окончательно, а в Малой Азии римляне столкнулись с многочисленными полу- и неэллинизированными царствами.

Военные проблемы были крайне острыми. После битвы при Пидне (168 г.) римская армия уменьшилась почти вдвое и в 60–50-е гг. достигла 4–6 легионов, однако в 149–155 гг. снова выросла до 8-10 легионов[29]. Росли военные потери, показателем чего стало уменьшение числа граждан: ценз 159 г. дал примерно 550 000 человек, а ценз 151 г. — 517 000[30].

Позже пришло осознание управленческих задач. Наряду с римскими гражданами и италиками появилось намного превосходящее их по численности полностью бесправное население провинций, не защищенное от порабощения, жестоких наказаний и тотального ограбления. На 1 млн граждан и 1,5 млн союзников приходилось не менее 20–25 млн Перегринов, ненавидевших Рим и всегда готовых к восстанию. Создается то, что Кл. Николе назвал «экономикой ограбления»[31], охватившей все слои римского общества, от сенаторов и крупных дельцов до горожан и простых солдат. Контролировать этот процесс римские власти уже не могли.

Другой стороной кризиса было разрушение основ самого римского полиса, покоящегося на господстве мелкого и среднего крестьянства и относительном равновесии внутри гражданского коллектива. Войны и «экономика ограбления» создали невиданное ранее экономическое неравенство, беспрецедентную концентрацию собственности и массовое разорение римского крестьянства. Рим превращался в «республику нищих и миллионеров»[32].

Дополнительным фактором был переход к развитому рабовладению. Перелом наступил во времена Второй Пунической войны и создания Империи, когда кризис мелкой собственности, военные потери и концентрация земли и капиталов вызвали рост потребности в принудительном труде, а войны, пиратство и работорговля обеспечили приток огромного количества невольников.

Оценки численности рабов в Италии колеблются от 1:1 в отношении к свободному населению (А. Валлон) до 1:2 (У. Уэстерманн), но даже последняя цифра очень велика. В современной историографии приняты подсчеты Кл. Николе: во времена Августа на 4 млн свободных граждан Италии приходилось 3 млн невольников[33]. Налицо был кризис идеологии. Древние авторы, склонные переводить политику в категории морали, сетуют на упадок нравов, рост честолюбия (ambitio) и корыстолюбия (avaritia), охвативших все слои общества, и особенно — правящий нобилитет. Эту эпоху сопровождали ослабление семейных связей и женская эмансипация, а религиозная жизнь характеризовалась пренебрежением к обрядам и объектам культа.

Картина общего разложения, неэффективности системы управления, кризиса мелкой собственности, углубления экономических диспропорций и социальных противоречий и, наконец, разрушения социальных структур и полисной идеологии была в полной мере представлена Т. Моммзеном и учеными XIX — начала XX веков. В нашу задачу не входит подробный анализ кризиса II века до н. э., однако необходимо отметить, что современная историография дает несколько иную картину.

Основным ее выводом можно считать отсутствие в Риме того времени экономического кризиса[34]. Некоторые признаки (появление новых культур, рост урожайности и др.) позволяют говорить об экономическом росте, а концентрация производства и переход к рабовладению вовсе не способствовал ухудшению экономического положения[35]. Наконец, кризисные явления в экономике преувеличены нашей традицией: более характерной для исследуемого периода является вилла, а не латифундия, а «засилие» рабства существует лишь на страницах трудов античных авторов[36].

На наш взгляд, при всей необходимости внесения в нее некоторых корректировок, у нас нет оснований сомневаться в справедливости теории Т. Моммзена. Античная традиция практически не замечает «открытые» современной наукой позитивные тенденции, а подобного рода общественный пессимизм (даже если для него нет серьезных объективных оснований) сам по себе способен превратиться в фактор кризиса[37].

Кризисные явления могут не иметь универсального характера, но даже их ограниченное действие может иметь серьезные последствия. Не