Религиозные войны во Франции - Жан-Ипполит Марьежоль Страница 3

Нерешительность Антуана де Бурбона

Антуан де Бурбон, покинув Наварру, направился ко двору. Он ехал короткими переходами, колеблясь, не приняв никаких решений и не составив плана. Протестанты и другие враги фаворитов нажимали на него, требуя открыто объявить о своей оппозиционности, но вялость делала его малопригодным для роли вождя партии. Даже поддержка, какую ему обещал коннетабль, его уговоры не внушали ему доверия: он с горечью вспоминал (и его основные советники, о которых говорили, что они продались Гизам, непрестанно напоминали ему об этом), что во время переговоров о мире в Като-Камбрези Монморанси решил не требовать от испанцев возврата части Наварры, какую те отняли в 1513 г. у дома Альбре. Чтобы растормошить его, в августе к нему в Вандом поспешили друзья; протестантская церковь Парижа, только что оформившаяся, отрядила к нему пастора Мореля. Конде, вовремя вернувшийся из Нидерландов, советовал занять твердую позицию, выдвинуть энергичные требования, при надобности взяться за оружие. Антуан де Бурбон придерживался мнения, что заботу о принятии решений следует оставить времени и обстоятельствам.

Антуан в Сен-Жермене

Гизы приготовились его достойно встретить. Когда он приехал в Сен-Жермен, где находился двор, они обошлись с ним как с незначительным лицом. Они не предоставили ему никакого жилища, и ему пришлось принять гостеприимство, которое из сострадания оказал ему маршал де Сент-Андре. Они не приглашали его на заседания Совета. Они забавлялись, уязвляя его, а он не смел жаловаться. Его терпимость заходила настолько далеко, что военные из его свиты, например, Ги Шабо де Жарнак, больше не веря в его фортуну, решались предлагать свою службу его врагам.

Помазание короля на царство

В Реймсе, где 18 сентября 1559 г. короля помазали на царство, присутствие Антуана де Бурбона только подчеркнуло триумф Лотарингцев. Первую роль в качестве архиепископа Реймсского играл кардинал; лишь его одного по особой милости Франциск II задержал у себя после пира. По случаю коронации оба Гиза получили от Франциска II значительные дары. Королю Наварры позволили лишь взимать кое-какие жалкие пошлины в своем графстве Фуа. Один из его кузенов, герцог Бур-бон-Монпансье, был вынужден пропустить вперед в церемониях Франциска Клевского, герцога Неверского, который месяцем раньше него был произведен в герцоги и пэры, словно титул, дарованный королевской милостью, следовало ценить выше привилегии по рождению. Одного из его дворян — Ансельма де Субселя, заподозренного в клевете на Гизов, в его присутствии арестовали.

Наваррская политика

Антуан вернулся в Париж, между тем как двор направился в Лотарингию. Он посетил нескольких членов парламента и, как в свое время Людовик Орлеанский, заявил им, что необходимо созвать Генеральные штаты. Но королевские чиновники не спешили принимать сторону того, кто отказался от самого себя. Чтобы довершить его поражение, Гизы при всем Совете зачитали письмо, в котором Филипп II, узнавший о притязаниях принцев крови, предлагал Екатерине свою жизнь и сорок тысяч бойцов для ее защиты от бунтовщиков и мятежников. Король Наварры увидел, как в его королевство вторгаются и как остатки земель дома Альбре занимает испанская армия. Эти земли в Пиренеях и связанный с ними королевский титул он ценил даже больше, чем Жанна д’Альбре. Не было во Франции ранга, каким бы он не был готов пожертвовать ради мирного обладания этим независимым государством. Всю жизнь он отталкивал от себя тревоги и тешился фантазиями. Он испугался вожделений Филиппа II и в то же время загорелся надеждой, что, пойдя на уступки, сумеет вернуть себе испанскую Наварру. Его наваррская политика оказала сильнейшее воздействие на внутренние дела Франции и на будущее французского протестантизма. Екатерина Медичи, знавшая, как на него повлиять, предложила ему сопроводить Елизавету Валуа в Испанию к супругу, Филиппу II. Он поспешно согласился взять на себя миссию, позволявшую ему выглядеть значительным в глазах испанцев и снискать их милость (декабрь 1559 г. — январь 1560 г.).

Ошибки Гизов

При всей своей несостоятельности он оставался главой партии. А ведь Гизы правили так, как будто им не было нужды ни с кем считаться. Герцог любил и привык командовать. В Совете он изъяснялся короткими фразами, словно отдавая приказы: «Таково мое мнение, и надо делать так-то и так-то». Порой он подписывал акты только именем, «Франциск», на королевский манер. Но его обходительность и воинская слава смягчали резкость этого повелительного тона. Кардинал, престиж и обаяние которого были меньше, говорил еще более высокомерно. Оба в равной мере кичились своим родом и если не подумывали объявить себя наследниками Карла Великого, в чем их обвиняли памфлетисты, то с гордостью называли себя потомками великого императора.

Отмена уступок королевских территорий

Одна из их первых мер как будто метила прежде всего в фаворитов Генриха II. В октябре король отменил, кассировал, аннулировал отчуждения земель из королевского домена, сделанные предшественниками. Один из людей, которым больше всех досталось от щедрот предыдущего царствования, маршал Сент-Андре, обезопасил себя от реституций, обручив дочь и единственную наследницу с сыном Франциска де Гиза. У коннетабля этого ресурса не было. Говорили даже, что у него отберут пост губернатора Лангедока. Ему пришлось уступить должность обер-гофмейстера в обмен на чин маршала Франции для старшего сына. Гизы атаковали его даже как крупного землевладельца — стали оспаривать у него графство Даммартен. На сей раз коннетабль потерял терпение: он ворвался в Даммартен, куда герцог де Гиз уже назначил своих людей, и не побоялся подтянуть несколько артиллерийских орудий для обороны. Клиентела Монморанси пока оставалась более многочисленной, чем клиентела Бурбонов. К ней принадлежало большинство знатнейших семейств чисто французского происхождения, Ла Тур д’Оверни, Ла Тремуи, Ларошфуко, Леви, Роганы. Ее набирали среди капитанов, прежде служивших под началом коннетабля или его племянников, д’Андело и Колиньи. К поддержке, какую Монморанси получал от этих союзов, он присоединял такой ресурс, как собственный опыт. Он умел доходить до предела своего права, не заходя за него; он обдумывал свои требования и действия, изображал полное уважение к воле государя и хранил вид крупного чиновника в опале, а не претендента, пребывающего начеку. Он восстановил отношения с королевой-матерью и ушел в резерв как сила, готовая по первому знаку послужить королевской власти. Эта лоялистская оппозиция, в которой было столько же расчета, сколько и привычки повиноваться, была опасной для Гизов, причем у короля и его матери она не могла вызывать подозрений. Достаточно было смены системы, чтобы вернуть Монморанси к делам, тогда как чтобы вернуть принцам крови привилегированное положение, какого требовали их сторонники, нужна была чуть ли