О евреях и словах - Амос Оз Страница 29

Собственной истории у нас куда больше, чем собственной географии. Словно древний Форрест Гамп, мы загадочным образом появляемся в каждом важном месте ближневосточных и европейских анналов. Наши имена, слова, понятия, идеи сегодня всплывают повсюду. В Америке есть Вифлеемы, в Гонконге — Ребекки, в Берлине — Моабит. Кажется, нет ни одного места, которого мы не коснулись бы. Однако на протяжении веков многие евреи оставались, по их собственному мнению, на обочине истории. Жившие в диаспоре раввины с мессианским уклоном, которые отождествляли конец еврейского изгнания с концом времен, жили в ожидании трубного гласа, который мог прозвучать со дня на день. В некоторых регионах евреев хоронили с ветками в руках, чтобы им было чем рыть подземные ходы в Иерусалим, когда Мессия протрубит в рог; сегодня некоторые евреи тоже склонны жить по своему коллективному внутреннему хронометру. Многих других ждало резкое пробуждение, когда история двадцатого столетия ворвалась в их еврейское время и уничтожила его. Сионизм, марксизм, секуляризм, современность, смерть от рук Ваффен-СС.

Некоторые из еврейских способов строить отношения со временем, по нашему мнению, восхитительны и экстравагантны. Порой даже Его Величество Время буянит, вертится волчком и делает пируэты. Вспомните двух поистине вневременных евреев — пророка Захарию и Альберта Эйнштейна. Захария предвидел грядущий день — «ни день, ни ночь», точную дату которого знает один лишь Бог. Эйнштейн же изменил наше представление о времени, включив его как один из факторов в свою теорию относительности, и съязвил: «Единственное, для чего нужно время — это чтобы все не случилось одновременно».

Даже если бы мы могли, то все равно не стали бы углубляться в эйнштейновскую концепцию взаимодействия времени и пространства, поскольку не видим в его теории относительности ничего специфически еврейского (кроме ее откровенной хуцпы). Вы, возможно, удивитесь, но Библия не упоминает никакой «святой земли»; единственное священное место — иерусалимский Храм, благословенная Гора Господня. Однако в Библии фигурируют многочисленные «святые дни». В эти дни всех людей, независимо от ранга и пола, приглашали принять участие в «священных чтениях». В Талмуде древнееврейский язык, который к тому моменту уже вышел из ежедневного бытового использования, стал «святым языком». Таким образом, потеряв Иерусалим и его Священную Гору, евреи все еще могли взять с собой в горькое изгнание нематериальные, неосязаемые святыни: язык, чтения и вечно повторяющийся, регулярно приносящий утешение календарь «святых дней».

Надо сказать, что у евреев никогда не было одной устоявшейся философии времени. Таковых было несколько. Например, время могло принимать форму круга. Лучше всего об этом сказал Экклезиаст (1:9–11):

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но [это] было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Весьма отрезвляет, да. Однако упоительная хандра Экклезиаста не помешала ему трудиться над стихами. Его неповторимый слог светится в этих строках, говоря нам: «Смотри, вот это новое!» Мы уверены, что автор — по традиции им считается Соломон, хотя его лексика свидетельствует о более поздней эпохе, — обладал поэтическим эго и надеялся остаться в памяти потомков. И остался. Совершенно заслуженно.

Возможно, вы спросите, почему мы считаем, что Экклезиаст — это он, а не она. Раз Песнь Песней могла написать женщина, почему следующий том на библейской полке не может принадлежать женскому перу? Ну, если хотите, назовите это интуицией опытного читателя, но мы держим пари, что Книга Экклезиаста — мужской текст. Апатия и пресыщение жизнью, пышное многословное отчаяние вкупе с чувством собственной правоты — это мужские характеристики, причем весьма аристократические. Автором вполне мог быть и сам Соломон.

Но ощущение бессмысленности времени вовсе не было типичным для древних израильских писателей до Экклезиаста, равно как и для еврейских писателей после него. Мы думаем, что оно довольно-таки нехарактерно и сейчас. Даже венский психотерапевт Виктор Франкл, переживший Терезиенштадт и Освенцим, потерявший почти всех, кого любил, в своей книге «Человек в поисках смысла» (1946) гораздо активнее использовал слово «надежда», чем слово «отчаяние». Аналогичным образом и Миша из «Якова-лжеца» Юрека Бекера говорит себе и своим товарищам из гетто: «Нет, есть все-таки резон говорить о будущем». Холокост не породил современного Экклезиаста. Самоубийства он породил, это да. Отдельных людей, проигравших битву за смысл жизни, — тоже да. Но после Освенцима никто не написал строк в духе «нет ничего нового под солнцем». О кольцеобразности или повторяемости истории речь больше не шла.

Итак, давайте рассмотрим линейный подход. Существует новая, возникшая после эпохи Просвещения концепция линейного времени, которую легко узнают наши современники. Мы движемся в светлое будущее, или же катимся к ужасной техногенной катастрофе, или (что, как нам кажется, наименее вероятно) приближаемся к голой бессобытийной равнине конца времен. Вот три стороны одной и той же монеты современности. Это светская концепция, которая уходит корнями в общечеловеческое прошлое и ведет в созданное нами же будущее. В ней нет никакой сверхъестественной концовки.

Мифологическая или религиозная идея линейности — совсем другое дело. Здесь начало и конец носят неземной характер. У древних греков были мифы о примитивной начальной стадии человеческого существования (впоследствии писатели ассоциировали их с Аркадией) и о чудесной жизни после смерти, окончании времен, Элизиуме. Может сложиться впечатление, что у этих мифов были явные еврейские эквиваленты. Разве Эдемский сад не соответствует древнегреческим историям о начале, а «последние дни» Исаии не подобны их историям о конце?

Ну, Эдем из Книги Бытия, возможно, вполне похож на другие мифы о возникновении человечества. Но вот еврейская конечная станция вызывает сомнения. То, что Исаия подразумевает под «последними днями» — это не греческий Элизиум, и уж тем более не христианское Второе пришествие, и не Армагеддон, и не Судный день. События из видения Исаии происходят на земле, при этом политика все еще имеет значение, и жизнь все еще носит физический характер.

Мы не можем устоять перед соблазном сделать лирическое отступление насчет Армагеддона.

Иоанн Богослов назвал место, где произойдет последняя битва между Сатаной и Богом: гора Мегиддо. Слово «Армагеддон» происходит от греческой формы древнееврейского «Хар Мегиддо». Это реальная географическая точка, часть горного хребта Кармель. Там находилось одно из древнейших известных науке поселений в данном регионе;