Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую - Нил Фергюсон Страница 29

которого дрожала, ослабленная сомнениями, неспособным держать рукояти и вести к конкретной цели… ждущим, когда общественное мнение укажет ему путь”{392}. Эта оценка звучит снова и снова. “Фигура поистине трагическая… в душе филантроп, миротворец”. “Благородный поборник нравственного закона”. Он “мог справиться с вопросами, на которые можно было дать вразумительные ответы, но, сталкиваясь с непостижимыми для него вещами, был склонен отступить”{393}.

Конечно, фигура Грея не лишена трагизма. Через два месяца после занятия поста министра иностранных дел он потерял любимую жену. Его самым известным высказыванием стало сравнение войны с гаснущим светом. По жестокой иронии, во время войны он сам почти ослеп. Но эти несчастья не отменяют внешнеполитической проницательности Грея в довоенный период. Он хорошо зарекомендовал себя на посту парламентского замминистра иностранных дел в период внешнеполитической изоляции, достигшей кульминации во время Фашодского кризиса. Грей, хоть и одобрял войну с бурами, не был пламенным империалистом. Ему импонировало желание радикалов “проводить европейскую политику, не содержа при этом большую армию”. Пытаясь усмирить индийскую администрацию, Грей не пренебрегал помощью гладстонианцев, например Джона Морли{394}. Эта позиция, однако, была закономерной: уже в 1902 году Грей считал, что Великобритания должна выступить против Германии. Он высказался в этом духе в декабре 1902 года на заседании межпартийной дискуссионной группы (к разочарованию Бертрана Рассела){395}. В январе 1903 года Грей объяснял поэту Генри Ньюболту: “Я пришел к тому мнению, что Германия — наш главный враг и опаснейшая для нас угроза… Полагаю, суть немецкой политики в том, чтобы использовать нас, нам не помогая: держать в изоляции, чтобы Германия могла на нас опереться”{396}. В августе 1905 года Грей заявил Рональду Манро-Фергюсону, депутату от Либеральной партии, что “будет изо всех сил сопротивляться любому кабинету [министров], который потащит нас обратно в германские тенета”. Два месяца спустя, накануне прихода к власти, Грей подчеркнул:

Боюсь, сейчас распространено мнение (теми, в чьих интересах было его распространение)… будто либеральное правительство собирается расстроить договоренность с Францией ради заключения таковой с Германией. Я хочу сделать все, что от меня зависит, чтобы этого не произошло{397}.

“Имея дело с Германией, — заявил он два дня спустя, выступая перед финансистами из Сити, — мы не сделаем ничего такого, что пошло бы во вред нынешним хорошим отношениям с Францией”{398}.

Германофобия Грея вкупе с его стремлением к союзу с Францией с самого начала шли вразрез со взглядами большинства членов либерального кабинета, и это должно было скоро привести к неприятностям. Обманывать премьер-министра Кэмпбелл-Баннермана относительно внешней политики было довольно просто, а сменивший его в апреле 1908 года Асквит умело скрывал позицию Грея{399}. Поклонники видели в Асквите виртуоза “балансирования между партиями”. Критики же считали, что в нем сочетается “несравненный дар парламентского руководства с полнейшей неспособностью смотреть правде в глаза и принимать решения исходя из фактов”{400}. Правы и те и другие. Чтобы сохранить равновесие во фракции, от депутатов скрывали неудобные факты, а их влияние на внешнюю политику ограничивалось. Этот образ действий был очень удобен Грею и высшим должностным лицам МИДа. Для Грея было обычным делом жаловаться (как в октябре 1906 года), что депутаты от Либеральной партии “овладели искусством ставить вопросы и инициировать дебаты, а во внешней политике слишком много такого, что привлекает внимание и чего лучше не касаться”. Когда коллеги-министры высказывались о внешней политике, Грей пытался “убедить их, что существуют… вещи, исполнения которых они не смогут добиться”{401}.

В этом ему, несомненно, помогало молчаливое одобрение оппозицией курса Грея. Не следует забывать, что либеральное большинство в парламенте в 1906–1914 годах неуклонно таяло.

В этих условиях влияние оппозиции слабело. Если бы лидеры консерваторов не согласились с курсом Грея, они могли бы сильно затруднить ему жизнь — как прежде Ллойд Джорджу, налогово-бюджетную политику которого они отвергли, или Асквиту, к чьей политике в отношении Ирландии они питали отвращение. Однако этого не произошло: оппозиция считала, что Грей продолжает их собственный курс. В мае 1912 года лорд Балкаррес, главный парламентский организатор тори, заявил, что его партия “шесть лет поддерживала Грея потому, что он сохранил англо-французский союз, к которому привел Лэнсдаун, и англо-российский союз, основы которого заложил тот же Лэнсдаун”{402}. Действительно, Бальфуру пришлось быть осторожным, чтобы не оскорбить правое крыло собственной партии проявлением “любви” к либеральному кабинету{403}. И все же факт остается фактом: между Греем и Теневым кабинетом было меньше разногласий, чем в самом правительстве, не говоря уже о разногласиях в Либеральной партии. В 1911 году, во время Агадирского кризиса, дошло до того, что консервативная пресса защищала Грея от критики радикалов{404}. Парламент не слишком пристально рассматривал решения Грея, и это дало ему гораздо большую, чем следует из его мемуаров, свободу действий.

Заметим, что он был человеком, привыкшим к свободе. Грей не проявил особенных талантов ни в Винчестерской школе, ни в Баллиоль-колледже (откуда его даже временно исключили за лень, он сумел сдать правоведение лишь на тройку). Зато Грей всю жизнь обожал ловить форель и лосося{405}. Ужение рыбы нахлыстом, как известно читателям, знакомым с предметом, не относится к числу занятий, способствующих формированию детерминистического склада ума{406}. В собственной книге о рыбной ловле (1899) Грей воспевал непостоянное, капризное счастье, которое она дарит. Достоин цитирования пассаж, в котором Грей описывает поимку восьмифунтового лосося:

Для… катастрофы не было видимого повода. Но… ко мне пришло мрачное осознание: дело обещает быть очень долгим, и наибольшая трудность ждет меня в конце — не как вываживать рыбу, а как вытащить ее на берег… Казалось, всякая попытка вытащить рыбу подсачком ведет к катастрофе, а с этим я не мог смириться. Не раз я терпел неудачу, и каждый случай оборачивался кошмаром… Не знаю ничего, что может сравниться с волнением, сопровождающим поимку неожиданно крупной рыбы с помощью короткого удилища и хрупких снастей{407}.

Представляя Грея страстным рыболовом, а не сломленным, ищущим самооправдания автором мемуаров, и следует интерпретировать английскую внешнюю политику 1906–1914 годов. Рискну сказать, что в основном (особенно во время Июльского кризиса) Грей вел себя как на рыбалке: он надеялся вытащить рыбу, принимая риск “катастрофы”. Ни в одном случае исход не был заранее известен.

Отметим, что в одном отношении эта аналогия неверна. В отношении договоренностей с Россией и