Цена разрушения - Адам Туз Страница 28

Лев почувствовал, как холодная волна подкатила к горлу. Владимир Семёнов… Он работал в том самом цеху, где была диверсия. Подозрения были. Но доказательств — ноль.

— На каком основании? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— На основании профилактики, — отрезал Артемьев. — Мы не можем рисковать. Ничем. Один неверный шаг, одно случайно оброненное слово, одна вспышка недовольства — и многомесячная работа пойдёт прахом. Вы понимаете масштаб.

— Я понимаю, что вы предлагаю меня осудить людей без суда, — сказал Лев, глядя теперь на Громова. — Ивану Петровичу известны эти люди. Он знает, что они прошли с нами всю войну.

Громов тяжело перевёл дух. Он не смотрел на Льва, его взгляд был прикован к потёртой коже портфеля на коленях.

— Известны, — глухо подтвердил он. — И расследование по делу о диверсии продолжается. Но пока улик нет, а риск есть… Приказ о временном отстранении исходит от меня. Как от начальника охраны объекта. Ты, Лёва, можешь с ним не соглашаться. Но тогда я буду вынужден доложить наверх, что директор «Ковчега» препятствует проведению мер безопасности визита высшего руководства страны.

Это был не ультиматум. Это была констатация. Артемьев молча наблюдал за этой немой сценой, и в его глазах не было ни злорадства, ни сочувствия. Была лишь констатация эффективности системы. Лев откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Перед ним всплыли лица — Владимир, тихий, исполнительный техник, который как раз на прошлой неделе приносил ему образец новой питательной среды. Анна Гордеева, взрослая женщина, работающая с самых первых дней Ковчега. Эти люди были винтиками в его системе. И сейчас систему требовалось очистить от потенциально нестабильных винтиков. Ради её же сохранности.

— Хорошо, — выдохнул он, не открывая глаз. — Отстраните. Но я требую одного: с каждым из них должен лично поговорить Иван Петрович. Объяснить, что это — не опала. Что это — мера на несколько дней. Что их работа ценится.

— Это будет сделано, — немедленно ответил Громов, и в его голосе послышалось слабое, едва уловимое облегчение.

Артемьев кивнул, удовлетворённый. Он собрал свои бумаги.

— Тогда всё. График вступает в силу с завтрашнего утра. Всем остальным — работать в авральном режиме. Показывать Чудо. — Он произнёс последнее слово без тени иронии, с холодной серьёзностью.

Когда они ушли, Лев долго сидел в пустом кабинете. Сумерки за окном густели, окрашивая Волгу в свинцовый цвет. Он подошёл к окну, положил лоб на прохладное стекло. Где-то там, в маленьких домиках городка, двадцать человек сейчас получат известие, что они «нежелательны» в день самого большого триумфа своего института. Ради высшего блага. Ради «Ковчега». Он чувствовал горечь, густую и едкую, как желчь. Это была цена доверия. Чем выше взлетал его «Ковчег», тем жёстче и безжалостнее приходилось быть ему самому. Чтобы удержать его в полёте.

Тишина ночного «Ковчега» была иной, нежели днём. Она не была пустотой — она была густой, насыщенной звуками: гудящими где-то в стенах инженерными системами, щелчком реле на посту дежурной медсестры, скрипом половицы под шагом. Воздух, днём пропитанный антисептиками и человеческим дыханием, теперь отдавал холодным камнем, пылью архивов и металлом.

Александр Михайлович Морозов совершал свой обычный ночной обход. Это не была обязанность — это был ритуал, унаследованный ещё со времён СНПЛ-1, когда он лично проверял каждый замок, каждый тумблер. Его шаги были мягкими, бесшумными, а глаза, усталые за день, теперь впитывали каждую деталь: неровно положенную ветошь, каплю масла на полу возле лифта, приоткрытую настежь форточку в пустой палате. Хозяйский глаз. Он шёл не как охранник, а как управляющий гигантским, уснувшим хозяйством.

Маршрут его в эту ночь лежал через служебные подвалы — лабиринт трубопроводов, складов старого оборудования и архивных комнат, забитых папками с документами предвоенных лет. Здесь пахло сыростью, бумажной пылью и мышами. Сашка шёл, почти не глядя под ноги, мысленно сверяя внутреннюю карту: слева — кладовая списанного рентгеновского оборудования, справа — дверь в старый вентканал, ныне запертая на амбарный замок… Замок.

Он остановился. В тусклом свете голой лампочки висячий амбарный замок на двери вентканала был застёгнут. Но дверь, тяжелая, обитая клеёнкой, стояла неплотно. Между косяком и полотном виднелась щель в палец толщиной. Не ветер — дверь была тяжелее. Сашка наклонился, не касаясь ничего. У самого порога, в серой пыли, отчётливо виднелся свежий, чёткий след подошвы. Не сапога — лёгкого рабочего ботинка. След вёл внутрь.

Сашка не стал звать охрану. Он медленно, без единого звука, приоткрыл дверь и скользнул в чёрный прямоугольник проёма. Внутри было тесно и душно. Воздух стоял неподвижный, пахнущий старой штукатуркой и чем-то ещё… сладковатым, приторным. Он знал этот запах. Сахар. Тот самый, который три недели назад внезапно начал пропадать со склада малыми порциями.

Сашка замер, давая глазам привыкнуть к темноте. Где-то впереди, в глубине канала, послышался сдержанный шорох, затем приглушённый стук — будто что-то тяжёлое и мягкое упало на землю. Потом шаги. Они шли к нему.

Когда силуэт появился из темноты, Сашка не двинулся с места. Он просто встал, перекрыв узкий проход. Человек, тащивший на плече небольшой, туго набитый мешок, поднял голову и ахнул от неожиданности. В тусклом свете, падавшем из открытой двери, Сашка узнал Владимира Семёнова, техника из дрожжевого цеха. Лицо его было бледным, испарина блестела на висках.

— Владимир, — тихо, почти по-домашнему сказал Сашка. — Поздно гуляешь. И не в ту сторону. Выход к Волге — в другом конце канала. Заблудился?

Техник замер, его глаза метались, ища выход. Мешок на его плече казался неподъёмным.

— Александр… Александр Михайлович… Я… это…

— Мешок-то что в себе прячет? — Сашка сделал шаг вперёд. Он не повышал голос. Его спокойствие было страшнее любой ярости. — Небось, сахарок наш, пропавший? Которым ты, выходит, не дрожжи кормил, а в чаны подсыпал, чтобы они, бедные, от переизбытка лопнули?

Владимир отступил на шаг, прижимаясь спиной к холодной стене.

— Я не хотел… Я не шпион! Клянусь!

— Я и не думал, что ты шпион, — отозвался Сашка. Его голос стал твёрже. — Шпион работал бы тоньше. И цель бы имел другую. А ты… ты просто хотел насолить. Остановить «странные опыты», чтобы, значит, ресурсы на людей пошли. Так? Особенно — на своего малыша в