Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 27

Глава 10. Разгром иезуитов

Иезуитам принадлежало первое место среди «страшилок», преследовавших парижан. Недруги иезуитов, в особенности янсенисты, выставляли их главными злодеями XVIII века, и вот какие обвинения им предъявлялись. Иезуиты скрывались за престолами, нашептывая монархам злобные советы, обучали молодежь в безнравственном духе (казуистике, пробабилизму[168] и собственно иезуитству). Они слепо следовали приказам своего «генерала» в Риме[169], который управлял ими, как деспот своими рабами. Они приносили в жертву интересы Франции, в особенности Галликанской церкви, глобальным амбициям своего ордена. Наконец, считалось, что иезуиты поддерживают цареубийство – по сути, именно они несли ответственность за убийства Генриха III и Генриха IV, это они вдохновили Дамьена на покушение на Людовика XV, которое привело бы к власти дофина, их сторонника[170]. Парижане черпали подобные представления из кривотолков о заговорах, из различных памфлетов и еженедельных выпусков «Церковных новостей», хорошо информированного и неисчерпаемого источника янсенистской пропаганды[171].

Тем не менее иезуиты оставались во Франции влиятельной и респектабельной группой. Они обучали представителей элиты в 111 коллежах (collèges), или средних школах, в частности в лицее Людовика Великого в Париже, где одним из самых взбалмошных и блестящих учеников был Вольтер. Лицей, основанный в 1563 году и первоначально именовавшийся Клермонским коллежем, занимал внушительное здание в самом центре Парижа, на улице Сен-Жак. Помимо многих других учреждений, иезуиты содержали 21 семинарию и 13 гостевых домов для членов ордена. С начала XVII века они выполняли роль directeurs de conscience (духовников) в качестве королевских исповедников. Филипп-Онуфр Демаре, с 1753 года бывший духовником Людовика XV, проявлял себя в решающие моменты, такие как кризис, последовавший за покушением Дамьена, и, несмотря на репутацию иезуитов как пособников безнравственности, отказывался одобрять отношения Людовика с мадам де Помпадур. Иезуиты пользовались значительным влиянием при дворе, распространявшимся через «партию благочестивых» (dévot), в которую входили королева, дофин и канцлер Ламуаньон де Бланмениль. На 1760 год подавляющее большинство епископов демонстрировали благосклонное отношение к иезуитам, поскольку янсенисты на протяжении предшествующих четырех десятилетий изгонялись из рядов высшего духовенства. На тот момент для большинства парижан предположение, что иезуитов можно выставить из королевства, было немыслимым – и все же спустя пять лет Общество Иисуса прекратило свое существование во Франции[172].

Крах иезуитов стал одним из тех событий, к которым в повседневных разговорах применяется слово «дело» – affaire. Во второй половине XVIII века подобные «дела» происходили все чаще, оказывая огромное влияние на представления парижан об общественной жизни. «Дела» обычно складывались вокруг судебных процессов, в ходе которых абстрактная проблематика превращалась в живые драмы, разыгрываемые в залах суда перед большой аудиторией и освещаемые в прессе. Как уже отмечалось выше, юридические заключения – так называемые mémoires (записки, «мемуары») и factums (изложения дел) – часто печатались и распространялись в виде брошюр, не подлежавших цензуре, поскольку они считались частью правовой процедуры – при условии, что на них стояла подпись юриста.

Дело иезуитов – L’affaire des Jésuites – началось в 1760 году, когда торговые суды[173] Марселя и Парижа вынесли решение против иезуитов по делу о банкротстве отца Антуана Лавалетта, организовавшего торговлю сахаром и другими колониальными товарами с Мартиники в громадных объемах. Формально Лавалетт духовно окормлял туземцев, но на деле управлял плантацией с рабами и экспортировал ее товары во Францию. Накануне Семилетней войны английские каперы захватили пять его кораблей, после чего Лавалетт не мог оплачивать векселя, которые он выписал для покрытия долгов иезуитов и которые рассчитывал выкупить за счет продажи своих товаров. Лавалетт обанкротился, но пригрозил, что по его следам отправится и один из его кредиторов – торговый дом купцов Лионси и Гуффра, который затем попытался взыскать свой долг в размере 1,5 миллиона ливров, подав судебный иск к патрону Лавалетта, главе миссии иезуитов в Гваделупе. Когда торговые суды вынесли решение в пользу Лионси и Гуффра, иезуиты подали апелляцию в Большую палату Парижского парламента. Однако это был неразумный шаг, поскольку после предшествующих конфликтов вокруг буллы Unigenitus и отказа в причастии сторонникам янсенизма в парламенте набирала силу «партия янсенистов». Правда, пожилые магистраты из Большой палаты были известны своей умеренностью в сравнении с горячими головами из Следственной палаты и Палаты прошений, а 104 человека из 250 членов всех палат получили образование в лицее Людовика Великого. К тому же дела о банкротстве не привлекали особого внимания, поэтому существовала вероятность, что тяжбу удастся урегулировать и она не перерастет в полномасштабное разбирательство, к которому будет применимо слово affaire.

Однако этот случай отличался от других не только потому, что в нем был замешан монашеский орден, но и по еще одной причине: парижане связывали его с чередой впечатляющих событий, произошедших двумя годами ранее в Португалии. После того как 3 сентября 1758 года неизвестный совершил попытку покушения на короля Португалии Жозе I, всесильный премьер-министр португальского правительства Себастьян Жозе де Карвалью-и-Мело (с 1769 года он носил титул маркиза Помбала) возложил ответственность за это на иезуитов и их союзников из числа высшей аристократии. После того как специальный трибунал осудил предполагаемых заговорщиков, португальский премьер инициировал несколько кровавых казней и в сентябре 1759 года изгнал всех иезуитов из страны. По утверждению Барбье, новости из Португалии «стали темой для обсуждения по всему Парижу». Эти события вновь породили подозрения, выдвинутые в «Церковных новостях», что именно иезуиты вдохновили Дамьена на покушение на Людовика XV и спровоцировали толки о необходимости изгнать их из Франции. Опасаясь оскорблений, отцы-иезуиты едва осмеливались появляться на улицах[174].

Когда 31 марта 1761 года в Парижском парламенте началось слушание апелляции иезуитов, публика еще сохраняла к ним враждебное отношение. Собравшаяся в Большой палате толпа бурно аплодировала, когда адвокатам Лионси и Гуффра удавалось отстоять свою позицию. Восьмого мая суд обязал орден иезуитов выплатить 1 552 276 ливров в качестве компенсации ущерба. Радость публики – по замечанию Барбье, «чрезмерная, даже почти неприличная» – распространилась по всему городу, где иезуитов «слишком уж ненавидели»[175]. К этому времени спор уже велся вокруг более масштабного вопроса о легитимности нахождения иезуитов как монашеского ордена во Франции. Страстные речи двух магистратов, аббата Анри-Филиппа де Шовлена и Мишеля-Этьена Лепелетье де Сен-Фаржо, привели к тому, что парламент призвал сделать предметом расследования «конституции», или статуты, ордена. Кроме того, в записке Шарлеманя Лалурсе, адвоката-янсениста, нанятого купцом Лионси, с достаточным количеством доказательств утверждалось, что орден никогда не имел правовых оснований на территории королевства и потому может быть с легкостью изгнан.

Стремясь не допустить превышения парламентом своих полномочий, король распорядился передать рассмотрение статутов ордена королевской комиссии. Парламент подчинился, однако сумел раздобыть еще одну копию статутов и продолжить собственное расследование. В ходе первого раунда дебатов, проходившего с 3 по 7 июля, парламентарии делали акцент на угрозе, исходящей от иезуитов как агентов папы римского, для свобод Французской, или Галликанской, церкви. Согласно декларации 1682 года, эти свободы исключали вмешательство папы в мирские дела Галликанской церкви, которая по-прежнему подчинялась власти короля. Уже упомянутый де Шовлен сыграл на повышение, выступив 8 июля с речью, в которой осудил иезуитов за поддержку идеи цареубийства (в основном звучавшую в трактатах, опубликованных в XVI и XVII веках, однако эти сочинения переиздавались вплоть до 1757 года) и связал их с нападением Дамьена на Людовика XV. Риторика выступления де Шовлена была наполнена таким пафосом, что многие слушатели были доведены до слез