Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 25

В июне 1763 года Барбье отмечал в своем дневнике, что «Богатство государства», постоянно выходившее в новых изданиях, обсуждалось в Париже повсюду: «Брошюра на руках у всей публики, о ней спорят даже простые люди, желающие, чтобы написанное в ней было исполнено»[148]. Барбье полагал, что произведение убедительно – такого же мнения придерживался и автор Mémoires secrets («Тайных заметок»), который приветствовал его появление, назвав памфлет «патриотической мечтой», выражающей «устремления нации»[149]. Положительные отзывы о памфлете прозвучали и в «Лейденской газете», где подчеркивалось, что сочинение вызвало восторженный отклик. По мнению издания, это свидетельствовало о появлении новой тенденции в общественной жизни – дискуссий по вопросам финансов и государственного управления, которые ведутся открыто при молчаливом одобрении правительства. Фридриху Мельхиору Гримму, чей частный литературный бюллетень получали два десятка монархов и вельмож Северной Европы, памфлет казался неубедительным, но и он отмечал, что весной и летом 1763 года ему принадлежало центральное место в любых разговорах. Кроме того, он провоцировал различные отклики, опровержения, опровержения опровержений и схожие инициативы, за которыми Гримм следил до конца года, отпуская по этому поводу (в основном едкие) комментарии, как если бы он описывал доминирующую тему в мире литературы. Открытые дискуссии о государственных финансах французы наблюдали на протяжении 12 месяцев – с мая 1763‑го по апрель 1764 года[150].

Хотя эта «эпидемия» сочинения памфлетов, возможно, и не распространилась далеко за пределы читающей публики, она задала новый тон обсуждению общественных вопросов. Вслед за «Богатством государства» вышло примерно четыре десятка памфлетов, в которых звучало мнение, что по щекотливому вопросу налоговой реформы может высказаться каждый. Как утверждал автор одной из таких брошюр, «всякий способен обсуждать эту тему, поскольку это позволено», а в другом памфлете утверждалось, что «сегодня все увлечены реформой правительства и преподают уроки министрам». Еще один автор включился в дискуссию просто потому, что «у меня руки чешутся писать». Многие авторы обращались к читателям на прямом, довольно простонародном языке, называя себя обычными гражданами – в их числе были 73-летний нотариус, цирюльник и писарь со скромным доходом в 600 ливров в год. Однако такие утверждения не следует понимать буквально (например, один из авторов писал от лица вольтеровского Кандида), поскольку в некоторых случаях фигура рассказчика выдумывалась анонимными писаками, которые нередко сочиняли памфлеты для продвижения точки зрения различных групп интересов – парламента, правительства или непосредственно финансистов. Однако большинство – те, кто в том или ином виде поддерживал предложения, прозвучавшие в «Богатстве государства», – выражали тревожное единодушие, приходя к выводу, что существующая налоговая система не подлежит «починке». На протяжении многих лет, пока сменялась череда генеральных контролеров финансов, вводивших одну меру за другой, с простых людей взимались налоги, которые превышали их платежеспособность. Введение еще одной подати наподобие новой двадцатины, предложенной правительством в апреле 1763 года, лишь ухудшило бы ситуацию. Стая «финансистов»[151] выкачивала налоги, которые они должны были собирать для короля. Всевозможные receveurs (сборщики) и trésoriers (казначеи) присваивали себе бо́льшую часть прямых налогов, а fermiers – откупщики[152] – удерживали по меньшей мере две трети пошлин на потребительские товары. Система стала настолько неэффективной, что ее надо было списать в утиль, разрушить сверху донизу и заменить чем-то новым. Авторы памфлетов сходились во мнении, что Франции нужен один грандиозный замысел, который заложит фундамент для создания новой административной системы[153].

Памфлет «Богатство государства» и был ответом на данное требование, констатировалось во многих других брошюрах, в которых либо содержались одобрительные отзывы об этом сочинении, либо предлагались другие варианты системы единого налога. Один из авторов, называвший себя «истинным патриотом», выступал за систему, основанную на землевладении: давайте возьмем общую территорию королевства, вычтем из нее непригодную для обработки землю, разделим на численность населения и получим базовую ставку налога в размере 5 су за арпан (0,84 акра [0,34 гектара]). Налогоплательщиков необходимо разделить на классы в зависимости от площади земель, которыми они владеют, а вместо действующих привилегий их статус должен выражаться в одежде: представителям низшей группы налогоплательщиков может быть позволено одеваться в шелка, двум следующим классам – носить соответственно золотое шитье и шпагу, а высшему классу – демонстрировать собственный герб. Аналогичную систему разработал еще один автор, аттестовавший себя «финансистом-патриотом»: все землевладельцы должны платить налоги по одинаковой ставке в соответствии с общенациональным кадастром, в котором будут учитываться различия в плодородности их земель. Дворяне, несущие воинскую службу, в виде компенсации утраты своих привилегий получат прибавку к жалованью, а духовенство отчислит соответствующую сумму из своего добровольного пожертвования в казну. Третий реформатор обращался к «патриотической публике» с проектом единого налога, основанного на размере состояния, который позволит избежать сложностей, заложенных в действовавшей системе, и будет взиматься отдельно для разных групп (дворян, буржуа, ремесленников и крестьян), хотя платить придется всем. Еще два автора – один из них называл себя «добропорядочным патриотом», а другой «добропорядочным гражданином» – предлагали ввести «десятину», которая ложилась бы одинаково на всех и распределялась к уплате через местные собрания либо передавалась бы на откуп тому, кто больше заплатит за это право[154].

Большинство таких памфлетов умещались всего в несколько страниц и содержали лишь одно универсальное предложение, однако в некоторых из них выдвигалась сложная аргументация в духе «экономической науки», или «физиократии», которая тогда начинала получать признание. Ее последователи, особенно вдохновлявшиеся работой Франсуа Кенэ Tableau économique («Экономическая таблица») (1758), пытались дать систематический анализ функционирования экономики с опорой на статистику. Источником всего богатства, утверждали физиократы, является сельское хозяйство, тогда как городским мануфактурам и торговле они не придавали значения, видя в них непроизводительные виды деятельности. Государственные власти, по их мнению, должны поощрять свободу хлебной торговли, поскольку рыночное обращение зерна, подобно циркуляции крови в организме, обогатит всю страну. Дискуссии о налоговой реформе дали физиократам выгодную возможность довести до широкой публики свои идеи, которые они часто выражали в абстрактной и заумной форме. В полемику, спровоцированную «Богатством государства», вступили два представителя этого направления – Пьер-Самюэль Дюпон де Немур и Николя Бодо. Первый из них в работе Réflexions sur l’écrit intitulé Richesse de l’Etat («Размышления о сочинении „Богатство государства“») вежливо отчитал Русселя за то, что тот переоценил богатство Франции и способность большинства слоев населения оплатить сокращение государственного долга, однако высоко оценил предложение о создании кадастра земельной собственности. Сочинение Бодо Idées d’un citoyen sur l’administration des finances du roi («Соображения одного гражданина об управлении финансами короля») представляло собой масштабный трактат, адресованный «патриотически настроенной публике» и призывавший к введению единой «королевской подати» вместо всех существующих налогов. Бодо признавал, что это радикальное предложение, однако «в настоящее время вся нация желает полной ликвидации действующего порядка управления»[155].

Самые сильные доводы против «Богатства государства» привел одиозный враг «философов» Жакоб-Николя Моро[156]. Оспаривая целесообразность введения единого налога, он прежде всего возражал против его эгалитарных последствий: дворяне будут облагаться налогами так же, как и простолюдины, в результате чего основанием государства станет размер состояний, а не освященные веками «статусные звания». Свои тезисы Моро представил в виде диалога между аббатом и аристократом, которые отпускают остроты в адрес наивных реформаторов[157]. Авторы памфлетов, выступавшие против Моро, сочли его тон еще более оскорбительным, чем его идеи. Они писали, что, прибегнув