Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков Страница 24

Типологически сказание о Кии относится к «первопоселенческим», аналогичным легендам о Радиме и Вятко у радимичей и вятичей, происхождении власти у южных хорватов от пяти братьев и двух сестер (Константин Багрянородный, 1991), приходе Чеха на новую родину (Козьма Пражский, 1962) и т. д. Это явно самый ранний пласт идеологии, восходящий ко временам отдельных языческих «княжений» — вождеств. Он отражает «аристократический» путь политогенеза, чаще всего приводящий к формированию аристократических политий (типа Римской республики, например). Вторая легенда, «варяжская», явно могла родиться лишь на следующем витке государствогенеза — этапе «сложных вождеств» с их гетерогенностью, подвижностью, космополитизмом. Апелляция здесь происходит к уже обладающему легитимностью лицу или роду. Иностранное его происхождение важно и принципиально, поскольку победившие в анти-варяжском восстании «благородные» роды (по Новгородской I летописи — «грады»), стоявшие во главе разнородной «Северной конфедерации», не могли ни победить друг друга, ни договориться между собой. Да это было практически и невозможно для равных по силе и амбициям, — проще уступить часть власти пришлой «марионетке», не имеющей опоры ни в одном из местных родов. Это, скорее всего, реальная подоплека легенды, отнюдь не редкой. Есть она, например, в Бенине[37], где власть институционализировалась на тех же основах и в тех же условиях, что и на Севере Руси. Там образовалось что-то подобное «сложному городу-государству» земледельческого типа, или «мегаобщине». Позднее, во время включения в «Повесть временных лет», легенда о Рюрике уже обосновывала исключительность происхождения княжеского рода по сравнению с остальной родовой или дружинной аристократией. В этом контексте отзвуком «иностранной» легитимации если не рода правителей, то поста, может являться «каганская титулатура», изложенная у Илариона (а до него и в «Вертинских анналах», и в восточных источниках). По сути, к тому же типу легитимации власти, но уже на международном уровне и с иными целями и уже для этапа «сложившихся», «зрелых» государств разных форм относятся литовско-польская легенда о Полемоне и московско-русское «Сказание о князьях Владимирских» (Мыльников, 1997). Они обосновывают происхождение «имперского» уровня власти древностью, иностранным его происхождением и «имперской» (или «республиканской») легитимностью династии.

В московском варианте (от «Августа царя») данная генеалогическая легенда отражает тип идеологического обоснования власти, присущий «чиновничье-бюрократической монархии» с некоторым «феодально-иерархическим»[38] уклоном, каким становилось в XVI в. Московское государство, провозглашенное «преемницей Византии». Но это — скорее внешнеполитический аспект идеологической легитимации данной формы государственности (Сказание о князьях Владимирских, 1988. С. 214). Другой аспект, внутренней направленности, содержится в так называемых «крестьянских генеалогиях», призванных показать монарха «отцом народа», оторвать его от того слоя, из которого он реально вышел, — военно-дружинной или родовой аристократии, и демагогически сблизить с народом. Этот тип обоснования власти наиболее широко представлен на определенном (раннегосударственном) этапе развития западнославянской государственности (Рогов, Флоря, 1991), хотя имеется и в формально южнославянском Карантанском княжестве[39]. Для восточных славян (как и скандинавов и тюрок) этот тип идеологических механизмов нехарактерен, но некоторые исследователи все же находят его элементы и на Руси (Рогов, Флоря, 1991). Примыкает к ним по определенным показателям (князь — «отец подданных», близок к народу) и идеологический статус некоторых представителей «княжений» — вождеств («славиний» по Константину Багрянородному). Упомянем знаменитую фразу ПВЛ, противопоставляющей русских князей, как «грабителей», «волков», и древлянских князей, «добрых», «иже роспасли суть Деревьськую землю» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 22). Здесь отражается такая типичная для этапа вождеств особенность взаимоотношений правителей и «общества», как реципрокность.

Но это качество — «отеческая» забота о народе — важно лишь для этапа вождеств. В сложных вождествах с жестким, военизированным бытом и сознанием на первый план выступает не реципрокность — сотрудничество, а соперничество и сила. Отсюда и иные качества «идеального» правителя, важные не для народа в целом, а для его военной верхушки — дружины, «лучших мужей». Это — «удача», щедрость к «своим», жестокость к врагам, мудрость, определенная харизматичность и (далеко в последнюю очередь) — личная храбрость. Все это можно отнести к апологетике личных качеств, восходящей еще к меритократическим механизмам. Абсолютно отсутствует «справедливость», порицается и в итоге наказывается жадность, поборы со «своих». Так, храбрый, честолюбивый и щедрый, но в итоге неудачливый Святослав «чюжеи земли ищеши а своея ся лишивъ» (Там же. Л. 26 об.). Из-за жадности к «чужому» (точнее, к «получужому», так как древляне были все же постоянными данниками Руси) погиб и Игорь, «яко волк въсхищая и грабя» (Там же. Л. 21 об.). Позднее, уже в христианские времена, сохранилось осуждение поборов со своих, особенно судебных, хотя «кормление» дружины в «чужих землях» все еще считается для князей хорошим деянием, образцом для подражания. Эта ностальгия по временам прошедшей и потому идеализируемой «дружинности» (то есть, по политико-антропологической терминологии — этапу «сложных вождеств») звучит во «Введении» к Новгородской I летописи, датируемом по-разному — либо 1093 г., либо началом XIII в. (обоснования датировок автором см.: Шинаков, 20026. С. 15–17). «Удача» и щедрость — общее место дружинной идеологии как у славян, так и у скандинавов, и тюрок-болгар.

Мудрость и жестокость ассоциируются прежде всего со «Сказанием о княгине Ольге». Впрочем, в этом произведении речь, возможно, идет не столько о жестокости для примера другим, сколько о ритуальной — для «богов». «В эпизодах древлянской мести Ольга мыслила и действовала как скандинавка — месть через детали формы погребального обряда…» (Александров, 1995).

Таким образом, здесь имплицитно присутствуют такие и качества, и функции правителя (и власти в целом), как сакральность и харизматичность. К слову сказать, не главные и для «варварской» Руси, и для этапа сложных вождеств в Европе в целом. В наибольшей степени они нашли отражение в собирательном (отчасти реальном, отчасти эпическом и отчасти литературном) образе Вещего Олега и связанных с ним скандинавских и русских былинно-фольклорных персонажей (два конунга Хельги из «Старшей Эдды», Вольга, Волх). Надо сказать, что в литературном плане образ Вещего Олега наиболее близок (математически, по коэффициенту сопряженности) княгине Ольге, являясь, вероятно, развитием как раз ее «сакральных» качеств. С другой стороны, не исключено, что при создании этого персонажа (заполнившего лакуну между Рюриком и реальным, но явно не харизматичным Игорем и «героизировавшего» династию) использовалась болгарская литературная традиция или сведения о болгарских походах на Константинополь, взятые русским летописцем из византийских источников (Шинаков, 2006а).

Образ Вещего Олега наиболее мифологизирован из всех героев ПВЛ и Новгородской I летописи старшего извода. При его создании использованы