Крымская война: история - Орландо Файджес Страница 23

На следующий день после приезда, королева приняла царя в Букингемском дворце. На встрече присутствовали герцоги Кембриджский, Веллингтон и Глостер, затем последовала поездка по фешенебельным улицам лондонского Вест Энда. Царь рассматривал строительные работы в здании Парламента, который в то время реставрировался после пожара 1834 года, и посетил недавно законченный Риджент парк. Вечером царственные особы отправились поездом в Виндзор, где они провели последующие пять дней. Царь удивил слуг своими спартанскими привычками. Первым делом после того как царю показали ему его спальню в Виндзорском замке, он послал слуг на конюшню за сеном, чтобы набить кожаный мешок, который служил ему матрасом на военной раскладушке, на которой он всегда спал{75}.

Из-за того, что королева была на последних месяцах беременности и Саксен-Кобурги были в трауре по отцу принца Альберта, королевского бала в честь Николая не проводили. Однако было множество других развлечений: охота, военные парады, выезд на скачки в Аскот (где Золотой кубок был переименован в Кубок Императора в честь царя[10]), вечер с королевой в опере, и блистательный банкет где более чем шестидесяти гостям было подано пятьдесят три разных блюда, поданных на Великом сервизе, возможно самой утонченной коллекции столового позолоченного серебра в мире. В последние два вечера были даны большие ужины с мужчинами одетыми в военную форму, по пожеланию царя, который ощущал себя некомфортно во фраке и признался королеве, что смущается, будучи не в военной форме{76}.

Среди праздной публики визит царя имел громадный успех. Женщины общества были очарованы и восхищены его внешностью и манерами. «Он до сих пор большой поклонник женской красоты», отметил барон Штокмар, «и своим бывшим поклонницам он выказывал огромное внимание». Королева также смягчила свое отношение к нему. Ей нравились его «достойное и изящное» поведение, его доброта к детям, и его откровенность, хотя она думала о нем, как о печальном человеке. «На меня и Альберта он производит впечатление человека который несчастлив и на котором лежит ноша его бесконечной силы и его положение сильно и болезненно давит на него», написала она Леопольду 4 июня. «Он редко улыбается, и когда он это делает, это не выглядит счастливо». Неделей позже, ближе к концу визита, она снова написала своему дяде пронзительную оценку характера царя:

В нём много того, что мне не может не нравится я и думаю, что его характер следует принять и рассматривать его таким какой он есть. Он строг и суров, с полностью устоявшимися принципами долга, которые ничто на земле не способно поколебать, я не думаю о нём как о человеке большого ума, и его разум это нецивилизованный разум, его образование было поверхностно, политика и военное дело это все что интересует его, к искусству и всем более нежным занятиям он невосприимчив, но он откровенен, я уверена, откровенен даже в своих наиболее деспотичных поступках, полагая, что это единственный существующий путь править.

Лорд Мельбурн, один из наиболее антирусски настроенных вигов, очень хорошо поладил с Николаем на завтраке в Чизвик Хаус, центре истеблишмента вигов.

Даже Палмерстон, бывший спикер вигов по внешней политике, который был хорошо известен за жесткую линию против России, думал, что это было важно ради того, чтобы создать у царя «положительное впечатление об Англии». «Он очень могущественен и может действовать как на пользу там так и во вред, это зависит от того, насколько хорошо или враждебно он к нам расположен»{77}.

Во время своего пребывания в Англии царь несколько раз вел беседы на политические темы с королевой и принцем Альбертом, с Пилем и Абердином. Британцы были удивлены откровенностью его взглядов. Королева даже думала, что он был «слишком откровенен, так как он настолько открыто общается с людьми, что ему не следует делать, он с трудом сдерживает себя», писала она Леопольду. Царь пришел к заключению, что открытость может быть единственным способом преодолеть британское недоверие и предрассудки относительно России. «Я знаю, что меня принимают за актера», говорил он Пилю и Абердину, «но это не так, я совершенно прямолинеен, я говорю, что я думаю и то, что я обещаю, я исполняю»{78}.

По вопросу Бельгии царь заявил, что он желал бы исправить отношения с Леопольдом, но «пока на службе короля состоят польские офицеры, это совершенно невозможно». Обмениваясь взглядами с Абердином, «не как император с министром, а как два джентльмена», он объяснил свое понимание, озвучивая свое недовольство двойным западным стандартам против России:

Поляки были и до сих пор остаются бунтовщиками против моего правления. Возможно ли джентльмену брать на службу людей, которые виновны в бунте против его друга? Леопольд принял этих бунтовщиков под свою защиту. Что бы вы сказали, если бы я был покровителем [ирландского лидера движения за независимость Дэниэла] О’Коннелла и думал о том, не сделать ли мне его своим министром?

Когда дело дошло до Франции, Николай хотел, чтобы Британия присоединилась к России в политике сдерживания. Взывая к их недоверию к французам после Наполеоновских войн, он сообщил Пилю и Абердину, что Франции «никогда не должно быть позволено создавать беспорядок и посылать свои армии за пределы своих границ». Он надеялся на их общий интерес против Франции, Британия и Россия могли бы стать союзниками. «С помощью нашей дружеской беседы», с чувством говорил он, «я надеюсь уничтожить предрассудки между нашими странами. Ибо я очень ценю мнение англичан. То, что обо мне говорят французы, мне безразлично. Плевать на это»{79}.

Николай особенно разыгрывал британский страх перед Францией на Среднем Востоке, главной темой его бесед с Пилем и Абердином. «Турция — умирающий человек», он сказал им:

Мы можем попробовать поддержать в нём жизнь, но мы не преуспеем. Он умрет, он должен умереть. Это будет критический момент. Я предвижу, что я должен буду привести свои армии в движение и Австрия сделает тоже самое. В этом кризисе я опасаюсь только Франции. Чего она хочет? Я ожидаю от них действий во многих местах: в Египте, в Средиземном море и на Востоке. Помните французскую экспедицию в Анкону (в 1832 году)? Почему они не могут предпринять что-то похожее на Крите или в Смирне? И если они сделают это, мобилизуют ли англичане свой флот? Итак на этих территориях будут русская или австрийская армии и все корабли английского флота. Большой пожар станет неизбежным.

Царь доказывал, что