Русские войны XX века - Анатолий Иванович Уткин Страница 23

что время «борьбы до победного конца» в России иссякает, в Вашингтоне так и не возобладало. При этом нужно учесть, что за годы войны американский экспорт в Россию вырос значительно. В 1917 году американцы экспортировали только в европейскую часть России товаров на 400 млн. долл. (рост с 25 млн. в 1913 г.). Американский экспорт включал в себя не только военные материалы, но также значительный объем сельскохозяйственного оборудования, автомобили, локомотивы, хлопок, промышленное оборудование.

11 октября 1917 г. Керенский выступил с последним призывом к Западу поддержать его правительство до начала работы Учредительного собрания: «Волны анархии сотрясают страну, давление внешнего врага нарастает, контрреволюционные элементы поднимают голову, надеясь на то, что продолжительный правительственный кризис, совмещенный с усталостью, охватившей всю нацию, позволит убить свободу русского народа».

Керенский все более ожесточался в отношении Запада. Он не скрывал своего разочарования им. Ему, говорил он, трудно разубедить растущее число лиц, жалующихся на то, что союзники повернулись к России спиной. В некоторых кругах уже опасаются, что союзники готовы заключить мир за счет России. Пытаясь рассеять опасения премьера, работавшего уже семь месяцев в состоянии стресса, посол Бьюкенен заявил, что союзники «никогда не покинут Россию, если она не отречется от себя сама».

* * *

Осенью 1917 г. наступает окончательный крах великой русской армии. Произошла национальная катастрофа. На протяжении 1917 г. все основные выдвинувшиеся на авансцену русской истории партии – от буржуазных до социалистических – своими действиями объективно углубляли эту катастрофу.

Времена упорядоченности и дисциплины покинули государственные учреждения. Огромная страна вступила в фазу внутреннего горения.

Для Запада этот процесс был опасен в двух отношениях: Россия могла высвободить дивизии немцев для Западного фронта; Россия могла привлечь к себе класс угнетенных, дестабилизируя западную политическую систему.

Октябрьская революция

В истории русского народа периодически прослеживается одна явственная черта – стремление в час рокового выбора предоставить себя воле событий. Так было в 1606 г., так было в 1917, в 1991 гг. Министры Временного правительства обсуждали и принимали законы, не понимая главного – нет уже государственной машины, способной осуществить эти законы.

Окончилась целая эпоха, окончился петровский период русской истории. «Хотя прозападная политика проводилась более двух веков, – пишет А.Тойнби, – она привела Россию Петра Великого к полному краху. Одно из объяснений подобного развития событий видится в том, что процесс вестернизации не затронул всех сторон жизни России и был жестко ограничен определенными рамками. Собственно, Запад так и не оказал влияния на жизнь и культуру России… Мощные традиционные культурные пласты оказывали сопротивление процессам вестернизации. Катастрофа 1914–1918 гг., сделавшая очевидной и общепризнанной промышленную и социальную отсталость России, способствовала приходу к власти большевиков, определив в некоторой степени и их программу… Радикальные формы политической оппозиции, выработанные на Западе, проникли в русскую жизнь столь глубоко, что борьба за политические свободы в России вполне может считаться движением западного происхождения. Революция была антизападной в том смысле, что Запад в определенной мере отождествлялся с капитализмом… Коммунистическая Россия была, пожалуй, первой незападной страной, признавшей возможность полного отделения сферы промышленного производства от западной культуры, заменяя ее социальной идеологией».

Среди части интеллигенции, вошедшей в тесный контакт с Западом и при этом сохранившей свои социальные идеалы, вызрело течение гиперкритичности в отношении общественного строя, культивируемого Западом, – росло движение противников капитализма. Этот слой «антизападных западников» сыграл колоссальную роль в истории России после 1917 г. То тщание, с которым российские теоретики коммунизма изучали Запад и спешили приложить его («передовой») опыт к России – явилось феноменом эпохальных пропорций. Коммунисты, особенно большевики, напряженно искали именно в западном идейном наследии теоретический компас. Социальные теоретики от Локка и Гоббса, социалисты-утописты от Роджера Бекона и Кампанеллы – вот кто дал идейное основание Востоку для битвы с Западом.

Русские автохтоны (народники) отдали знамя революции этим «антизападным западникам», которые, правда, на начальном этапе еще ждали теоретической помощи от идейных собратьев на Западе, прежде всего от германской социал-демократии. (Только разочарование в этой помощи сделает неизбежным поворот к внутренним силам – «социализм в одной стране» – и Сталин победит Троцкого.)

Большевики – типичные «антизападные западники» – никогда не подавали свои взгляды как стремление ввести свою страну в лоно Запада. Стремясь избежать любых обвинений в западничестве, русские революционеры выступали яростными критиками Запада.

Эта критика имела две стороны. Во-первых, нетрудно было заимствовать аргументы у западных обличителей западных порядков – в них никогда не было недостатка.

Во-вторых, «антизападные западники» обыграли всю гамму чувств о противоборстве ума и сердца, черствого умного Запада и наивного, но доброго Востока. Вариациям на эту тему в русской политологии и литературе несть числа. Мотив моральной чистоты и морального превосходства был объективно нужен русской интеллигенции и русским революционерам. Без этого мотива русские просвещенные люди выглядели бы примитивными имитаторами.

Гораздо проще (а попросту необходимо) было претендовать на вселенский синтез ума и сердца, на универсальность своих взглядов. Это придавало силы, позволяло сохранять самоуважение. Более того, вело к феноменальной интеллектуальной гордыне, примеров которой в русской политике и культуре XX века просто не счесть. Претензии на истину, на глобальный синтез, выдвигались почти всеми без исключения русскими мыслителями, жившими, кстати, в стране, где большинство населения не умело читать.

Таков был революционный русский подход к проблеме сближения с Западом. Принципиально он не отличался от порыва гандистов, кемалистов, сторонников Сун Ятсена (им тоже, по их словам, принадлежало будущее) и от прочих пророков незападного мира. Различие пряталось в двух обстоятельствах: 1) Россия уже имела квазизападную систему как наследие романовского западничества; 2) российские интеллектуалы не сомневались в судьбе России, они знали ее размеры и жертвенность населения, это имело и позитивную и негативную сторону.

Октябрьская революция, в конечном счете, по мнению Дж. Кеннана, «оживила традиционное русское чувство идеологической исключительности, дала новую опору государствам и их представителям, дала новое основание для дипломатической методологии, основанной на наиболее глубоком чувстве взаимного антагонизма».

* * *

В ночь с 7-го на 8 ноября большевики образовали совместное с левыми эсерами правительство, которое возглавил В.И. Ленин. Двух лозунгов – мира и земли – оказалось достаточно большевикам для привлечения на свою сторону политически активных