Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг Страница 21

одному из переломных моментов «долгого двадцатого века». Уже тогда чувствовалось напряжение между двумя лагерями: сторонниками Хайека с его лозунгом «да будет имя его [рынка] благословенно» и сторонниками Поланьи, утверждавшими, что рынок должен служить человеку. Все становилось запутанным. Общим было одно – вера в рынок, хотя и разного рода. Причем некоторые из этих представлений были еще более утопичными, чем социализм.

Карл Маркс, Фридрих Энгельс и их последователи не обманывались насчет того, что рынок забирает. Но они верили в грандиозную иллюзию, что он в итоге все-таки приведет к революции пролетариата. Граф Грей, Бенджамин Дизраэли и другие правые понимали, что рынок работает не для всех и что выгоду получат лишь избранные. Центристы же старались удержать равновесие с помощью реформ и в крайнем случае насилия. Это работало – до 1914 года.

Пока центр держался, левые разрывались между крайностями, а правые продолжали придумывать новые оправдания своему принципу: «Что имею, то храню». Публикация книги Чарльза Дарвина «Происхождение видов» (On the Origin of Species) вызвала мощную интеллектуальную волну: ее идеи легли в основу социал-дарвинизма. Социал-дарвинисты оправдывали экономическое неравенство не прошлым (как, например, родством с завоевателями), а настоящим и будущим – якобы врожденными расовыми качествами, которые объясняли и успех, и право на него. Следующий шаг – идея, что «высшие расы» следует поощрять к размножению, а другие – сдерживать. Как позднее иронично заметил Джон Мейнард Кейнс, для социал-дарвинистов вмешательство в этот «естественный» процесс казалось кощунственным – ведь именно благодаря ему, по их мнению, люди и поднялись из «первобытной слизи», как Афродита из морской пены 32.

Идеологии не похожи на трамваи, где можно подать сигнал и выйти на следующей остановке. Но некоторое сходство все же есть – у них есть рельсы, и они движутся по ним. Социал-дарвинисты объясняли экономическое неравенство как часть естественного отбора33. Тогда почему бы не перенести эту логику и на международные отношения? «Я лучше тебя» слишком быстро превращается в «Мы лучше их». И, если потребуется, «мы» должны быть готовы доказать это оружием.

В начале двадцатого века Уинстон Черчилль входил в кабинет министров либерального правительства Великобритании. Его беспокоило усиление немецкого флота. Британия зависела от морей – для связи метрополии и колоний, а также ввоза продовольствия. Немецкий флот мог перекрыть торговые пути, вызвав голод. Чтобы успокоить собственных военных и прессу, правительство предложило строить по четыре линкора класса «Дредноут»[53] в год. Адмиралы потребовали шесть. Черчилль сказал: «Мы пошли на компромисс в восемь»34.

Сэр Артур Конан Дойл вложил в уста Шерлока Холмса слова о приближающейся буре: «Скоро подует восточный ветер, Уотсон <..> Холодный, колючий ветер <..> и, может, многие из нас погибнут от его ледяного дыхания <..> когда буря утихнет, страна под солнечным небом станет чище, лучше, сильнее»35.

Эти слова были написаны в 1917 году, когда война шла уже третий год, но отданы персонажу, жившему до 1914 года. Дойл пророчествовал: глобальная война неизбежна, но принесет очищение. Политический, социальный, культурный и экономический барометры стремительно падали. Правящие круги теряли связь с обществом. Политики старались прикрыть классовые конфликты лозунгами о национальном единстве. Распространялись идеи социал-дарвинизма, проповедовавшие борьбу – особенно военную – не за форму управления территорией, а за то, чьи потомки на ней будут жить. Все эти противоречия накапливались до 1914 года. Мир переживал бурный экономический рост, который сильно влиял на политику. Кульминацией этого процесса стал резкий поворот к милитаризму и империализму.

В 1919 году Джон Мейнард Кейнс с горечью писал, что он и его единомышленники – представители благоразумного, уверенного в себе истеблишмента – проигнорировали тревожные сигналы. Они смотрели на милитаризм, империализм, расовое и культурное соперничество, монополии и ограничения как на «игры газетных заголовков». Для них мысль о том, что вся прогрессивная система роста и благосостояния может рухнуть, казалась «невероятной и возмутительной» – и потому легкоустранимой36.

К 1914 году не существовало ни мощной интеллектуальной, ни организованной антимилитаристской силы, способной остановить приближающуюся катастрофу.

4. Империи

В 1870 году Британская империя – одна из величайших в мире – достигла пика своего развития, сравнимого разве что с завоеваниями Чингисхана и его преемников. Британия управляла своими владениями как формально – с помощью армии и чиновников, так и неформально, влияя на мировую политику и экономику. Но раз и так известно, чем закончилась эта история, я без зазрения совести забегу вперед. В 1945 году Великобритания уступила промышленное, торговое и политическое лидерство Соединенным Штатам Америки. И те, в отличие от предшественников, сделали собственную империю практически полностью неформальной.

Вот тут у меня начинаются трудности с рассказом. История «глобального Севера» с 1870 по 1914 год укладывается (с некоторыми усилиями) в единую повествовательную линию. События на «глобальном Юге», находившемся на периферии мировой экономики, складывались иначе. Именно направление движения «глобального Севера» определило весь двадцатый век. Это, впрочем, ничего не говорит ни о культурах, ни о цивилизациях, ни о достоинствах двух регионов в целом или отдельных государств в частности. Я лишь утверждаю, что экономическое развитие Севера повлияло на Юг.

Рассмотрим четыре ярких примера: Индия, Египет, Китай и Япония. Но перед этим нужно понять, что 1870 год стал важной вехой: периодом экономического роста Севера и расцветом империализма на Юге. Эпоха империализма начинается в 1500-х годах и заканчивается в конце 1900-х годов. Как я уже сказал, почва здесь скользкая. А для затравки вспомним «хор» двух уже хорошо известных нам мыслителей – Фридриха Августа фон Хайека и Карла Поланьи. Они наблюдают, обсуждают и ждут.

Первыми среди европейских стран строить свои империи в 1500-х годах начали Испания и Португалия. Их успех объяснялся не уникальными технологиями или возможностями, а комплексом взаимосвязанных факторов – религиозных, политических, экономических. Так, конкистадоры стремились служить монархии, нести слово Божье и обогащаться1. У представителей других стран не было столь сильной мотивации.

Когда в 1500-х годах португальцы прибыли на территорию современной Малайзии, они встретили военно-политическое сопротивление местных правителей, идеологическое и религиозное – исламских общин, а также экономическое – китайских торговцев. Но у последних не было поддержки правящей династии Мин[54], а местные султаны не смогли ни организовать полномасштабную борьбу, ни заручиться поддержкой далекой Османской империи. В это время европейцы – сначала португальцы и испанцы, а затем голландцы, французы и англичане – напротив, обладали необходимыми ресурсами. Деньги, оружие, содействие Церкви и королей – у них все это было2.

Именно так с 1500-х по 1770-е года развивались европейские империи, двигавшие глобализацию во всех сферах: военной, политической, экономической и культурной. Как