Цена разрушения - Адам Туз Страница 21

Агафья стояла, упёршись руками в боки, её губы дрожали.

— Цифры, цифры! Вы все цифрами мыслите! А про душу забыли! Я этих ребятишек каждый день кормлю, я вижу, как они ложки вылизывают!

Катя закрыла глаза на секунду. Она тоже это видела это каждый день. И каждый день ей хотелось разрешить добавить, дать больше, накормить досыта. Но холодный, чудовищный расчёт, который она вела вместе с Львом, не позволял.

— Агафья Степановна, — сказала она, открыв глаза. В них уже не было гнева, только усталая, бесконечная тяжесть. — С сегодняшнего дня вы отстраняетесь от раздачи. Переводитесь на чистку овощей. Раздачу будет вести другой человек по весам, под контролем воспитателя. Вас это не устраивает — можете написать заявление. Такой же контроль вводится во всех столовых и на раздаче для сотрудников.

Она видела, как по лицу поварихи катится обильная, горькая слеза. Та отвернулась, с силой швырнула половник в котёл.

— Хорошая вы, Екатерина Михайловна, правильная… и бессердечная.

Катя не ответила. Она повернулась и вышла из столовой. За спиной услышала сдавленные всхлипы Агафьи и тихий, испуганный плач одного из детей. Её собственное горло сжалось тугим спазмом. Она прошла по коридору, свернула за угол, в пустой хозяйственный чулан, и только там, в полутьме, прислонившись лбом к прохладной кафельной плитке, дала волю слезам. Беззвучным, яростным, душащим. Она сжимала кулаки, чтобы не закричать.

Я стала надсмотрщицей. Я отнимаю еду у своих же. У женщин, которые моют полы в операционных. У врачей, которые стоят у стола по двенадцать часов. Я превращаюсь в монстра. Во имя чего? Во имя этих проклятых цифр, которые всё равно не сходятся!

Она не знала, сколько простояла так. Пока приступ не прошёл, оставив после себя пустоту и холодное, тошное чувство стыда. Она умылась ледяной водой в раковине для уборщиц, поправила волосы и вышла в коридор с тем же каменным, непроницаемым лицом.

Вечер в их квартире был тихим, напряжённым. Андрей, накормленный своей, строго отмеренной порцией, играл в углу с деревянным конструктором. Марья Петровна, мать Кати, ворчала на что-то у плиты, пытаясь из скудных остатков состряпать что-то съедобное для взрослых. Лев пришёл поздно, с тёмными кругами под глазами и пальцами, испачканными чернилами.

Они поели почти молча. Потом, когда Андрея уложили спать, а Марья Петровна ушла к себе, Катя не выдержала. Она стояла у окна, глядя на тёмные огни «Ковчега», и её плечи вдруг затряслись.

— Лев… Я сегодня отчитала повариху в детсаде. За то, что она детям клала лишние десять граммов каши. За счёт своего персонала. Она назвала меня бессердечной. И она права.

Он подошёл сзади, не касаясь её.

— Что ты сделала не так? Согласно регламенту.

— Всё правильно! Всё по регламенту! — она обернулась, и её глаза снова блестели от слёз, но теперь это были слёзы ярости и беспомощности. — Я превратилась в контролёра, в распределителя крох! Я высчитываю граммы, пока дети вылизывают тарелки! Я отнимаю еду у тех, кто сам еле стоит на ногах! Разве для этого мы всё строили? Чтобы стать надсмотрщиками в казарме выживания?

Лев смотрел на неё, и в его взгляде не было утешения. Была та же суровая, неумолимая ясность, с которой он оперировал на столе или принимал стратегические решения.

— Катя, — сказал он тихо. — Ты помнишь сортировку раненых в Халхин-Голе? И здесь, в сорок первом, когда поступали эшелоны?

Она кивнула, не понимая.

— Там тоже был регламент. «Ходячие», «носилочные», «безнадёжные». И тоже приходилось принимать чудовищные решения. Отправлять одного, ещё живого, в палату для умирающих, чтобы спасти двоих других, у которых был шанс. Это называлось «медицинская логика». А по сути — то же самое, что делаешь ты. Ты не надсмотрщик. Ты — хирург. Хирург, который вынужден отрезать гангренозную ткань, чтобы спасти организм в целом. Если мы сейчас дадим слабину, если разрешим каждому «добавить от сердца», через месяц у нас не будет ни каши для детей, ни сил у персонала их охранять и лечить. Это та же цена. Этическая цена выживания. Ты платишь её сейчас, чтобы завтра эти дети не голодали по-настоящему.

Его слова не утешили. Они как ножом срезали иллюзии, оставляя голую, неприкрытую правду. Катя смотрела на него, и гнев в ней понемногу угасал, сменяясь ледяным, беспросветным пониманием.

— Иногда мне кажется, — прошептала она, — мы строим не медицину будущего, не университет… а просто очень эффективную, очень жестокую казарму. С лабораториями.

— Сначала казарма, — безжалостно согласился Лев. — Потом — казарма с лабораторией и теплицей. Потом — научный городок. Потом, может быть, и университет. Другого пути нет, ты же знаешь. Мы не можем обмануть физику. Энергию и массу. Мы можем только перераспределять их с минимальными потерями. И ты делаешь именно это, не кори себя. Если уж быть надсмотрщиком, то самым эффективным. Если уж отмерять по граммам, то так, чтобы эти граммы сохранили максимум жизней.

— Завтра, — сказала она уже обычным, деловым тоном, — я проведу общее собрание заведующих столовыми и кладовщиков. Разъясню расчёты ещё раз. И введу систему взаимного контроля. Чтобы не было соблазна.

— Хорошо, — Лев отпустил её руку. В его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее гордость. И огромная усталость.

Она подошла к окну, к тому же месту. Огни «Ковчега» теперь казались не просто огнями, а пунктами сложной, гигантской схемы жизнеобеспечения. И она была одним из ключевых узлов в этой схеме. Не сердцем, нет. Скорее… точным, безошибочным клапаном. Клапаном, который, возможно, и был бессердечным, но без которого вся система захлебнулась бы и остановилась.

«Сначала — казарма», — повторила она про себя. И мысленно добавила: «Но мы построим её так, чтобы в ней выжили все, кто должен выжить. Все, до последнего ребёнка. Ценой моей души — если понадобится».

Глава 8

АгроКовчег ч. 3

Восьмого июня кабинет Льва на шестнадцатом этаже превратился в штаб другой войны. На огромном столе, оттеснив на край сводки по продовольствию, воцарились кипы бумаг, чертежей, фотографий, исписанных техническими пояснениями листов. Здесь не пахло ни сыростью подвала, ни едким духом гидролизата — здесь