Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина Страница 20

Три дня спустя Рошешуар получил записку от графа Нессельроде, в которой он приглашался в Канцелярию. Чтобы избежать визита в полицию и чтобы газеты не узнали о присутствии генерала в Петербурге, один из канцелярских служащих заменил его паспорт на русский. Во время визита после обмена любезностями граф Нессельроде приступил к главному: «Император прочел переданное вами письмо. Мадам просит у его императорского величества поддержки и помощи, которые ей якобы были обещаны. Мне неизвестно, ни в какое время, ни по какому поводу его величество могли дать подобное обещание...»[212] Рошешуар, заметив, что речь шла об обязательствах, о которых император, видимо, не поставил канцлера в известность, симулировал совершенное неведение.

Нессельроде заверил Рошешуара, что его императорское величество имело самый живой интерес к делу герцогини Беррийской и ее сына, что он молился за успех ее дела и что после малейших побед она обретет больше, нежели моральную поддержку. Но император хотел подождать. На прощание Карл Васильевич добавил: «Мне поручено передать вам, что его императорское величество в курсе ваших заслуг, с радостью примет в России вас и вашу семью и возьмет вас на службу»[213].

Что самое интересное, «секретная» миссия Ро-шешуара только в глазах самого генерала и легитимистов была таковой. На самом деле, французское правительство знало о его визите в Россию, и меры предосторожности не помогли Рошешуару сохранить инкогнито. Более того, французский посол в России, Эдуар Адольф Мортье, герцог Тревизский, имел разговор о Рошешуаре с государем императором, о чем сообщал в своих донесениях в Париж. Другое дело, французские власти могли только предполагать о цели его визита. Николай, предпочитавший общаться с дипломатами на военных маневрах и пригласивший на них Мортье, сообщил ему относительно приезда Рошешуара: «Я с ним не знаком и не знаю, что он намеревается здесь делать». Характерно, что эта встреча состоялась уже после разговоров Рошешуара с Бенкендорфом и Нессельроде и после передачи Николаю письма от герцогини Беррийской, то есть он был прекрасно осведомлен о цели визита (донесение Мортье написано 21 августа). Однако французскому послу Николай I сказал, что «если это путешествие имеет целью какую-либо политическую миссию, то французам будет об этом известно, поскольку он не хочет, чтобы в Париже думали, будто в этом деле есть какие-то подводные камни»[214]. Потом император добавил: «Может быть, господин Рошешуар, прежде служивший в русской армии, намеревался просить меня о службе; я не намереваюсь прибегать к его услугам»[215].

Мортье, однако, полагал, что Рошешуар прибыл в Россию не только для того, чтобы ходатайствовать о службе. Такой вывод, по его словам, можно было сделать исходя из разговоров, которые Рошешуар вел в России (то есть Мортье об этом было известно). Рошешуар якобы говорил о нестабильности политической ситуации во Франции и о том, что такая ситуация не могла долго длиться. Кроме того, по словам Мортье, Рошешуар не появлялся в свете, значит, хотел сохранить инкогнито[216].

Уже в следующей депеше Мортье с радостью сообщил об отъезде Рошешуара и отметил, что, вероятно, он получил отказ при императорском дворе, поэтому «его пребывание в этой стране стало бесполезным»[217].

Сам же Рошешуар считал свой визит вполне успешным, по крайней мере в том плане, что он «имел результатом усиление добрых отношений между царем и Мадам и разрушение ложных впечатлений. Я уехал с убежденностью, что, если будет успех, поддержка будет более значительной...»[218]

Как видим, император Николай, на которого столь рассчитывала герцогиня Беррийская, воздержался от вмешательства во внутренний конфликт Франции. Это позволяет скорректировать взгляд на политику Николая Павловича, который порой представляется как «рыцарь самодержавия», готовый скакать на коне куда угодно ради подавления революции и восстановления легитимных порядков. Действительно, в первые дни после Июльской революции государь отправил миссии генерал-адъютанта графа А. Ф. Орлова и генерала И. И. Дибича в Вену и Берлин с целью выяснения позиций европейских монархов относительно коллективных действий против «незаконнорожденной» Июльской монархии. Однако поддержки он не получил; европейские государи признали режим Луи-Филиппа и 19 сентября 1830 г. Николай I, скрепя сердце, сделал то же самое. Когда вслед за Июльской революцией разразилось восстание в Бельгии, и она в итоге была отделена от Голландии, император был готов организовать вооруженную интервенцию в пользу нидерландского короля Вильгельма, но и от этой идеи в итоге был вынужден отказаться. То есть Николай I, несмотря на всю свою верность принципам и эмоциональность, был политиком весьма рационального толка; в итоге он прислушался к здравым советам К. В. Нессельроде и посла Российской империи во Франции графа Ш.-А. Поццо ди Борго признать изменения в Европе.

В то же время Николай Павлович не собирался идти на сближение с Францией, поэтому все попытки улучшить отношения, предпринимаемые «не братом» Луи-Филиппом, игнорировал. А король Луи-Филипп этого сближения очень желал. Именно с целью завоевать расположение императора он и отправил в Россию наполеоновского маршала Мортье. Как писал в своих воспоминаниях граф Бенкендорф: «Мортье был принят с почестями, достойными старого и храброго солдата, который 30 лет доблестно сражался под знаменами республики и Наполеона. Император выразил ему свое доверие и полностью завоевал восхищение этого старого военного, но политические дела остались в том же положении, что и до его приезда»[219].

Не желая сближаться, Николай не хотел и обострять отношения с ненавистной ему Францией Луи-Филиппа, поэтому Рошешуар и уехал ни с чем: повидав своих давних друзей, он сел на пароход (тем же судном отправилась и депеша Мортье) и 10 сентября был в Гааге.

В Гааге Рошешуара ожидало письмо от графа Орлова из Петербурга, от 1 августа 1832 г. То есть это был ответ на письмо Рошешуара, написанное им еще в Шотландии. «Я получил, мой дорогой Рошешуар, Ваше письмо от 26 мая. Не сомневайтесь в моем искреннем сочувствии к несчастьям, о которых Вы мне говорили, но, согласитесь, ни Вы, ни я не можем считать себя посредниками в столь важном деле; нам не позволено рассуждать о нем так, будто бы речь шла о наших собственных интересах. Кроме того, я понимаю, что условия, вынудившие Вас, насколько мне известно, искать в России прибежища для несчастной августейшей семьи, полностью изменились. Поскольку на повестке