Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Матышак Филипп Страница 19

Глава 5. Вторая Мессенская война

Так складывалось на протяжении всей истории, что, когда в соседстве оказываются два государства с очень близкими по духу населением и культурой, они склонны воевать друг с другом с такой свирепостью и неизбывной взаимной ненавистью, каких не испытывают народы, больше разделенные географическим пространством и культурными различиями. Особенно этот феномен жгучей соседской ненависти относился к аргивянам и спартанцам. И Аргос, и Спарта были древнейшими поселениями (Аргос был заселен где-то во времена раннего неолита), и в «темные века» обе страны были завоеваны дорийскими племенами. У обоих государств имелось много общего в плане обычаев, пантеона богов и методов ведения войн. Вопреки тому, что они имели так много общего, — а возможно, не вопреки, а именно благодаря, — спартанцы и аргивяне бились с ожесточенностью двух скорпионов в банке.

В начале VII в. до н. э. Аргос переживал период роста. Не имея собственного выхода к морю, Аргос удовлетворял свои торговые потребности через портовый город Навплия, находившийся от него всего в 11 км. Таким образом, в отличие от Спарты, Аргос располагал возможностями богатеть на торговле, равно как и на сельскохозяйственном использовании плодородной Арголидской равнины, города которой Аргос в то время все сильнее втягивал в свою орбиту.

Будучи государством, уверенным в своем могуществе и настроенным решительно, Аргос особенно встревожился захватом Мессении Спартой. Если раньше на эту свою малую южную соседку он по праву сильного смотрел несколько свысока, то теперь она внезапно сравнялась с ним мощью. Аргивяне еще не до конца изжили обиду, затаенную на спартанцев за бесчинства, которые те сотворили на их земле в отместку за помощь Мессении во время Первой Мессенской войны. (Не забудем, что спартанцы специально на время отложили осаду мессенской горной крепости Итом, чтобы отправить карательную экспедицию вглубь Арголиды.) Мы вряд ли ошибемся, предположив, что и два поколения спустя многие аргивяне жаждали вернуть спартанцам ту давнюю «любезность».

И вполне естественно, что недовольные, изнывавшие под жестоким гнетом спартанцев мессенцы непременно найдут в лице аргивян сочувственных союзников и что два эти государства пожелают объединить силы, чтобы раз и навсегда разбить ненавистную Спарту. Если бы им удалось вторгнуться в Лаконику и отбить у спартанцев захваченные ими города, такие как, например, Гелос, Спарта тотчас же рассталась бы со своим положением одного из самых могущественных греческих полисов, скатившись в разряд мелких городков, безуспешно тягавшихся друг с дружкой за господство над регионом, и тогда представляла бы мало интереса и угрозы для остального Пелопоннеса. Если бы мстительные замыслы мессенцев сводились только к тому, чтобы в случае победы лишить ее (Лаконику) статуса, то спартанцы бы отделались легким испугом, это они прекрасно понимали.

Нам неизвестно, в каком точно году мессенцы при поддержке аргивян подняли восстание против Спарты. Некоторое указание на датировку этого события можно найти в строках современного той эпохе спартанского поэта Тиртея: он призывал соотечественников к оружию в своих военных элегиях, ставших для следующих поколений спартиатов чем-то наподобие гимнов. Итак, по Тиртею, Мессению в первый раз завоевали «наших могучих отцов их копьеносцы-отцы»[25], иными словами, это произошло за два поколения до него. Однако будем помнить, что поэты, в отличие от историков, могут легко поступаться исторической правдой ради поддержания стихотворного размера. Тем не менее Павсаний, имевший больше оснований называться историком, соглашается с Тиртеем и относит восстание мессенцев к четвертому году XXIII Олимпиады, то есть к 685 г. до н. э.[26] Павсаний приводит свои расчеты, в ходе которых обсуждает правдоподобность альтернативных дат восстания и отметает их как недостоверные.

Современные историки склонны либо соглашаться с хронологией Павсания, либо датировать восстание на поколение позже — примерно 660 г. до н. э. Это приходится на времена, когда Аргосом правил тиран Фидон, а само государство аргивян предположительно находилось в зените своего могущества. (Слово «тиран» тогда не употреблялось в значении «несправедливый правитель», а лишь указывало, что правитель силой захватил царскую власть, хотя не принадлежал к царскому роду.) Как мы еще увидим, в тот период аргивяне легко и непринужденно громили спартанцев, что оставляет открытым вопрос: поражение ли спартанцев вдохновило мессенцев поднять против них мятеж, или же спартанцы потерпели поражение из-за того, что истощили силы, подавляя мятеж мессенцев?

В нашем тексте мы будем полагаться на аргументацию Павсания, поскольку он имел доступ к источникам, ныне для нас безвозвратно утраченным; очевидно к тому же, что он изучал их тщательно и критически, а его рассуждения выглядят вполне здравыми. Так что Павсанию можно доверять за исключением случаев, когда очевидные факты указывают на его неправоту, а таковые отсутствуют. Итак,

попав в такое [отчаянное] положение, вместе с тем и в будущем не надеясь на милосердие со стороны лакедемонян, считая предпочтительнее при настоящем своем положении смерть с оружием в руках или даже окончательное изгнание из Пелопоннеса, они стали замышлять восстание, несмотря ни на какой риск. К этому особенно стремилась молодежь, еще не испытавшая ужасов войны, благородная в своих помыслах и предпочитавшая умереть в свободной своей родине, даже если бы рабское положение предоставляло ей всякое благополучие[27].

Восстание возглавил молодой мессенец по имени Аристомен (не путайте с последним царем Мессении времен Первой Мессенской войны со Спартой, звавшемся Аристодемом). В сущности, этот достойный юноша гораздо больше годился в вожди, чем его давний предшественник-дочереубийца, поскольку Аристомен предположительно принадлежал к Эпитидам, ответвлению старинной царской династии (которая брала начало от Кресфонта, так как Эпит был его сыном).

Все указывает на то, что мессенцы тщательно планировали восстание. Они заручились союзничеством аргивян, а также, судя по всему, позаботились договориться с прибрежными городами, еще не взятыми Спартой под свою власть, что те окажут поддержку восстанию или по крайней мере придержатся нейтралитета. То, что мятеж был основательно подготовленным, а не спонтанным, подтверждает и тот факт, что он застал спартанцев совершенно врасплох, и впоследствии именно мессенские бунтовщики в силу лучшей организации одержали первую в той войне победу над спартанцами у местечка Деры. У нас нет представления, где располагались Деры, а поскольку этимология их названия отсылает к небольшой возвышенности вроде бугорка или холмика, очень холмистый рельеф местности предлагает множество вариантов, где могло находиться поле битвы возле этих самых Дер. Нам даже неизвестно, на чьей территории происходила битва — в Мессении или в Лаконике.

Зато доподлинно известен тот топографический факт, что в силу особенностей горного рельефа перевалить через Тайгет со стороны Мессении и попасть в Спарту значительно проще, чем перейти его в обратном направлении. В первом случае за длинным пологим подъемом следует короткий участок крутого склона, к тому же гораздо проще спускаться вниз по склону, чем карабкаться вверх, особенно когда возглавляешь победоносную в недавнем прошлом армию. Таким образом, даже если в Лаконике нам известно местечко Дерес и то, что вскоре после битвы Аристомен пожертвовал часть захваченных трофеев некоему храму в том регионе, нам вовсе не обязательно делать вывод, что битва при Дерах / Дересе происходила в Лаконике, хотя вскоре мессенцы и правда вошли на ее территорию.

Нам неизвестно, как развивались события в оставшуюся часть того года, за исключением одного важного поворота. Согласно традиции, Дельфийский оракул посоветовал спартанцам отправить посла в Афины с просьбой дать командующего для своего войска. Афиняне пришли в некоторое замешательство, поскольку не желали Греции снова получить на свою голову могущественную державу в лице Спарты с захваченной ею Мессенией. С другой стороны, афиняне слишком хорошо понимали, какими карами грозит им ослушание оракула, и придумали отправить к спартанцам хромого сочинителя элегий по имени Тиртей, ибо трудно было сыскать кого-нибудь, кто еще меньше Тиртея подходил бы на роль командующего войском.