Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 19

Как отмечал маркиз д’Аржансон, это был ультиматум: ставки в игре были высоки, а Машо действовал настолько агрессивно, что парижане заговорили о «государственном перевороте» против церкви[116]. Стали распространяться памфлеты, будоражившие общественное мнение. В одном из них, озаглавленном просто Lettres («Письма»), высмеивалось требование духовенства о получении налоговых льгот в связи с его высокой религиозной миссией. Аналогичное мнение высказывалось в еще одном таком сочинении, под названием La Voix du sage et du peuple («Голос мудреца и народа»), написанном Вольтером, который отвергал различие между светскими и духовными властями как «пережиток варварского вандализма». Кроме того, Вольтер связывал налоговую реформу с миссией философов – уничтожением суеверий и укреплением власти монарха для содействия общему благу[117]. А бестселлером тех дней мгновенно стал пространный текст Procès-verbal de tout ce qui s’est passé depuis le jour que l’Assemblée du Clergé a commencé à ce qu’elle a été rompue («Описание всего случившегося с того дня, как началась ассамблея духовенства, и до того, как она была распущена»)[118].

Машо пытался сломить сопротивление духовенства всю зиму 1750–1751 годов. Он убедил нескольких епископов согласиться с налогами и даже конфисковал часть имущества епископа Меца, а затем вступил в переговоры с представителями церкви и отдельными прелатами во главе с архиепископом Парижа Кристофом де Бомоном. Парижане не знали, какого исхода ожидать, поскольку Машо имел репутацию человека жесткого, а церковные лидеры, в свою очередь, могли опираться на серьезные связи при дворе. В конце концов 17 февраля, когда истекал крайний срок подачи деклараций о церковном имуществе, стало известно, что Машо пошел на «уступки» – фактически он потерпел поражение. Взамен прежней десятины духовенство согласилось выплатить добровольные пожертвования в сумме, равной половине того, что оно уже внесло, а вопрос об оценке церковного имущества и введении прямого налога на его доходы снимался с повестки. «Господин де Машо болен от отчаяния», – сообщал маркиз д’Аржансон. Устав от давления со стороны двора и даже, по слухам, от любовных утех с мадам де Помпадур, король перестал поддерживать генерального контролера[119].

В действительности же торг и политические манипуляции возобновились – с июля по декабрь 1751 года состоялось еще несколько раундов переговоров, когда Машо то завоевывал определенные позиции, то снова терял их в постоянной борьбе за расположение короля. Конфликт вокруг двадцатины также осложнялся янсенистской дискуссией и все более враждебной атмосферой в Париже. Горожане, по-прежнему стесненные тяжелыми экономическими условиями, обменивались крамольными комментариями, которые полиция расценивала как «дурные толки» (mauvais discours), а д’Аржансон видел в них призыв к восстанию, опасаясь, что оно может быть спровоцировано убийством короля[120]. Наконец, 23 декабря Людовик издал указ, который приостанавливал выплату двадцатины и позволял церкви самостоятельно распоряжаться своими финансами. Тем самым угроза налогообложения церкви миновала, а у ее Генеральной ассамблеи появлялась выгодная позиция для переговоров об условиях добровольных пожертвований в казну[121].

Парижане не выражали симпатий к духовенству, но ополчились против Машо, чья фигура ассоциировалась у них с произволом короля. В декабре по городу ходили рукописные листки с призывами «свергнуть короля, повесить Помпадур, колесовать Машо»[122]. Возможно, люди просто выражали недовольство тем, что государство предпринимает усилия по повышению налогов, однако все это демонстрировало неспособность Машо мобилизовать поддержку более справедливой системы налогообложения. В итоге ему пришлось признать свое поражение, и он оставил пост генерального контролера, переместившись на должность министра военно-морского флота в августе 1754 года. Впрочем, двадцатина сохранялась, и значительную ее часть выплачивало дворянство (14,5% в Лангедоке), хотя к духовенству этот налог не применялся, и уклонение от уплаты налогов, воплощенное в виде различных привилегий, оставалось базовым принципом политического порядка.

Анализируя события середины столетия, маркиз д’Аржансон последовательно проводил мысль, что Франция вступила в серьезный кризис, хотя среди парижан это мнение разделяли немногие. Люди были недовольны налогами, сожалели по поводу неподобающего обращения с принцем Эдуардом и нередко сочувствовали страданиям янсенистов, которым было отказано в церковных таинствах, однако не видели связи между столь разрозненными событиями. Воспоминания о них будут сохраняться, но еще целых два десятилетия недовольство не будет перерастать во всеобщее враждебное отношение к режиму.

Глава 7. Мир знания: картографирование и репрессии

Информация о заключении мира, беспорядках, направленных против полиции, спорах вокруг янсенизма и других важных событиях доходила практически до каждого жителя Парижа. Но знали ли парижане, что они живут в эпоху Просвещения – Le siècle des Lumières, как стали называть этот период? Просвещение не являлось событием – по утверждению Дидро, это было движение за «изменение общепринятого образа мысли»[123]. К «образу мысли» относятся идеи, ценности, установки и склад ума – исторические феномены, обладающие огромной важностью, но удручающе неуловимые, поскольку их нелегко зафиксировать во времени. Тем не менее Дидро и его коллеги-философы – philosophes, как их называли во Франции, – пытались менять сознание людей, занимаясь написанием книг, представляющих собой материальные объекты, историю которых можно проследить. Публикация трудов этих «философов» вызывала множество скандалов и дискуссий, ознаменовавших превращение Просвещения в определенную силу в общественной жизни. Конечно, Просвещение представляло собой нечто большее, чем попытку завоевать общественное мнение, и его нельзя свести к истории книг. Однако появление ключевых текстов, относящихся к этому движению, составило ряд событий, которые привлекали внимание публики и свидетельствовали о решительном сдвиге в области идей.

К середине XVIII столетия относится появление серии таких выдающихся работ, как «О духе законов» (De l’Esprit des lois) Монтескье (1748), первый том «Естественной истории» (Histoire naturelle) Бюффона (1749), «Трактат о системах» (Traité des systèmes) Кондильяка (1749), «Рассуждения о науках и искусствах» (Discours sur les sciences et les arts) Руссо (1750), «Проспект» к «Энциклопедии» (Encyclopédie) (1750), первый том которой вышел в следующем, 1751 году, и «Век Людовика XIV» (Le Siècle de Louis XIV) Вольтера (1751). В первой половине столетия радикальные философские трактаты циркулировали в рукописях, и несколько книг «философов» – «Персидские письма» (Lettres persanes) Монтескье (1721) и «Философские письма» (Lettres philosophiques) Вольтера (1734) – произвели фурор. Но большинство основных текстов эпохи Просвещения стали доступны широкой публике в течение упомянутого четырехлетнего периода. В истории издательского дела это был редкий – если не уникальный – всплеск.

Самой известной из этих работ была «Энциклопедия», вызвавшая столько споров, что ее стали отождествлять с эпохой Просвещения[124]. Ее редакторы Дени Дидро и Жан Лерон д’Аламбер превратились в фигуры общественной значимости. Они привлекли к сотрудничеству многих выдающихся «философов»: Вольтера, Руссо, Монтескье (его статья «Вкус» (Goût) была опубликована после его смерти в 1755 году), Гольбаха, Тюрго, Туссена, Мармонтеля, Морелле, Дюкло и Кенэ – в общей сложности около двух сотен авторов. Однако в 1750 году многие из них еще не были широко известны (Тюрго и Морелле тогда были студентами, готовившимися к духовной карьере), а многие, как Вольтер, присоединились к этой группе уже после того, как «Энциклопедия» приобрела репутацию флагмана «философии» (philosophie). В период с 1748 по 1753 год за всеми авторами, которых только можно было обнаружить в Париже, вел наблюдение Жозеф д’Эмери, полицейский инспектор, отвечавший за книжную торговлю. Он собрал досье на 501 автора, где отмечалось, кто из них представляет какую-либо опасность для церкви и государства. Дидро, который в 1749 году был