Цена разрушения - Адам Туз Страница 19

Внутри царил полумрак, прорезаемый лучами пыльного света из высоких, зарешёченных окон. Помещение, огромное и гулкое, теперь напоминало лагерь алхимиков, впавших в отчаяние. В центре, на постаменте из огнеупорного кирпича, стоял переделанный автоклав — тот самый, из центральной стерилизационной. Он был опоясан самодельной рубашкой охлаждения из согнутых труб, к которым уже подключили шланги. От него, как кишечник, тянулись стеклянные и металлические трубы к ряду громадных, на двадцать литров каждый, бутылей-баллонов из-под серной кислоты, теперь исполнявших роль бродильных чанов. Всё это хозяйство было опутано проводами, термометрами, манометрами, снятыми с негодного оборудования.

Миша Баженов, в прорезиненном фартуке, резиновых перчатках и с противогазовой коробкой, висящей на груди (сам шлем он откинул на затылок), стоял, склонившись над одним из баллонов. Его лицо в слабом свете было сосредоточено и бледно. Рядом хлопотали два лаборанта из его отдела, тоже в защите, с виду больше похожие на участников химической атаки, чем на пищевиков.

— Всё, гидролизат пошёл по змеевику, охлаждается, — хрипло доложил один из них, молодой паренёк с умными, испуганными глазами. — Температура упала до тридцати пяти. Можно засеивать.

Миша кивнул, не отрываясь от наблюдения за струйкой мутной, коричневатой жидкости, сочащейся из крана в мерный цилиндр. Жидкость пенилась, издавая тот самый сладковато-кислый запах.

— Концентрация редуцирующих сахаров… ниже расчётной, — пробормотал он. — Кислота, видимо, старая, часть опилок — с примесью коры. Будем работать с тем, что есть. Сергей, вноси засевную культуру. Штамм номер семь из коллекции Ермольевой. Приготовь по прописи.

Лев, стоявший в дверях, наблюдал за этой рискованной мессой. Он чувствовал, как запах въедается в одежду, в волосы. В горле першило. Он сделал шаг вперёд.

— Как идёт, Миш?

Миша вздрогнул, обернулся. Увидев Льва, он не улыбнулся, лишь махнул рукой в сторону установки.

— Идёт как по минному полю. Гидролиз — процесс капризный. Недогрел — сахаров мало. Перегрел — пошли фурфуролы, тот самый яд. Держим на грани. Вот, смотри.

Он поднёс цилиндр к свету. Жидкость была цвета крепкого чая, мутная, с взвесью.

— Гидролизат. По сути, раствор древесного сахара с кучей примесей. Сейчас внесём дрожжи. Если не заведутся посторонние микроорганизмы, если температура будет стабильной, если концентрация ядовитых спиртов не убьёт культуру… через сорок восемь часов получим первую биомассу.

— «Если», — повторил Лев. — Их многовато.

— В пищевой промышленности, Лев, так не работают, — сухо констатировал Миша. — Тут всё кустарно, на коленке. Автоклав не предназначен для кислоты, уплотнители разъедает. Шланги — те же, что для гидропоники, тоже не вечные. Риск разрыва есть. И самое главное — мы не знаем, как это будет на вкус.

Он подошёл к столу, где стояли несколько колб с предыдущей, пробной партией, выдержанной в маленьком лабораторном термостате. Жидкость в них была гуще, с обильным рыхлым осадком на дне. Миша аккуратно сцедил верхний слой, осадок отфильтровал через марлю, получив густую, пастообразную массу серо-бежевого цвета. Он намазал немного на стеклянную пластинку и протянул её лаборанту Сергею, тому самому, с умными глазами.

— Ну-ка, Серёжа, прояви героизм. Органолептическая оценка. Микробиологическую чистоту позже проверим.

Лаборант поморщился, но, бросив взгляд на Льва, взял пластинку. Он принюхался, скривился, потом, зажмурившись, лизнул.

Выражение его лица стало шедевром немого кино. Сначала оцепенение, затем — борьба, попытка сохранить научное хладнокровие, и наконец — неконтролируемая гримаса отвращения. Он поперхнулся, закашлялся.

— Ну? — спросил Миша без тени улыбки.

— Товарищ Баженов… — лаборант сглотнул, глаза его слезились. — На вкус… как будто опилки, настоянные на горечи и… и на помёте крупно-рогатого. Очень специфично, горько и кисло.

Миша, казалось, даже обрадовался.

— Прекрасно. Значит, фенольные соединения и фурфурол присутствуют в ощутимых количествах. Белок, согласно анализу, — на уровне сорока двух процентов. По питательности — превосходит говядину в пересчёте на сухой вес. А вкус… — он развёл руками. — Вкус будем улучшать. При термической обработке часть горечи уйдёт. Добавим при варке лука, лаврового листа, чёрного перца, и глутамат. Сделаем «паштет стратегический». Или основу для бульона. Главное — биомасса не токсична. По крайней мере, для лабораторных крыс вчерашняя порция не оказалась летальной.

В этот момент снаружи, заглушая гул установки, раздался резкий звук мотора, а затем — хлопок дверцы. В проёме возникла знакомая плотная фигура в форме НКВД. Иван Петрович Громов. Его пронзительный взгляд мгновенно оценил обстановку: чаны, провода, людей в противогазах, Льва. Он не стал здороваться, просто кивнул и жестом попросил Льва отойти в сторону, к относительно чистому углу, где стоял верстак.

— Не помешал? — спросил он, понизив голос. Его лицо было, как всегда, непроницаемым, но в уголках глаз Лью почуял лёгкое, непривычное напряжение.

— Работа идёт, — уклонился от ответа Лев. — Есть новости?

— От вашего человека, — так же тихо сказал Громов. — «Жив, работа кипит, жду встречи, обнимаю. Конец осени». Больше ничего. Шифровка короткая.

Лешка. Алексей. «Конец осени». Значит, его действительно задержали в «урановом деле». Но он жив, и он ждёт. Лев кивнул, сглотнув невесть откуда взявшийся ком в горле. Не облегчение даже, а скорее сдвиг тяжёлого камня тревоги, который давил всё это время.

— Спасибо, Иван Петрович.

— Это не всё, — Громов ещё больше понизил голос, его взгляд стал острым, стальным. — У меня для вас менее приятные новости из другой оперы. Из Москвы. По линии ваших медицинских изобретений.

Лев насторожился.

— Что там?

— Идут игры, Лев Борисович. Большие. Ваши аппараты — эндоскопы, ИВЛ — уже не секрет. О них говорят. И находятся умельцы, которые хотят приписать себе лавры первооткрывателей. Или, на худой конец, притормозить внедрение, чтобы их, более «правильные» с точки зрения номенклатуры, разработки успели дозреть. В комиссии, которая приедет, сидят не только врачи.

Лев почувствовал, как холодная злость, знакомая и почти родная, начинает медленно подниматься от желудка к горлу. Бюрократия, интриги. Они шли рука об руку с любым прорывом, как тень.

— Конкретные имена?

— Пока нет. Но атмосфера создаётся. Мол, «ковчеговские» — выскочки, их методы — рискованны, их аппараты — слишком сложны для серийного производства в условиях послевоенной разрухи. Стандартная песня. Вам нужно, — Громов сделал ударение, — срочно, я бы сказал, вчера, оформить и отправить в Москву полные