Русское самовластие. Власть и её границы, 1462–1917 гг. - Сергей Михайлович Сергеев Страница 18

Особняком в русской мысли того времени стоит «Послание митрополиту Даниилу» Фёдора Карпова (20–30-е гг. XVI в.). Автор — боярин, дипломат, высокообразованный человек — среди прочего пишет, ссылаясь на Аристотеля, что государство должно управляться по правде и по справедливым законам (судя по контексту, понимаемым как нравственные, а не правовые нормы), использует понятие «дело народное» (очевидная калька «республики»), его настрой в отношении существующих порядков заметно критичен. Но политические идеалы Карпова сформулированы слишком расплывчато для того, чтобы можно было сделать о них какие-то более конкретные выводы.

Важно отметить в официальном дискурсе описание верховной власти как чужеземной по происхождению — в «Сказании о князьях Владимирских» (1-я пол. XVI в.) говорилось, что родоначальник династии московских самодержцев Рюрик был прямым потомком брата римского императора Августа — Пруса. «„Сказание“ было целиком и полностью мифом о правителе — иначе говоря, в отличие от обычных европейских мифов о троянском родоначалии, в нём не было и намёка на связь между русским народом и мифическими троянскими переселенцами»[120].

Европейский контекст: Франция

Но действительно ли власть московских монархов была уникальной для Европы позднего Средневековья — раннего Нового времени? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сделать хотя бы краткий экскурс в европейскую историю второй половины XV — первой половины XVI в.

Начать, очевидно, следует с Франции, ибо там в указанный период королевская власть была наиболее сильной. В частности, во время Столетней войны она получила возможность создать постоянную армию, содержавшуюся за счёт прямого налога — тальи (им облагалось в основном крестьянство). Людовика XI, хитрого и жестокого политика, при котором происходил решающий этап централизации страны, нередко сравнивают с правившим почти одновременно Иваном III. И впрямь: при сопоставлении двух этих монархов возникают иногда поразительные параллели. Например, в 1477 г. во время войны с Бургундией Людовик повелел изгнать из только что захваченного города Арраса 12 тыс. человек и заменить их таким же количеством людей из других регионов Франции. Внешне это очень похоже на выводы из Новгорода, происходившие немногим позже. Но есть и серьёзные отличия, хорошо подчёркивающие московскую специфику. Во-первых, аррасские депортации производились в период войны, меж тем как выводы из Новгорода — в мирное время, через десять лет после его присоединения, и стали нарушением договора великого князя с новгородцами. Во-вторых, аррасский эксперимент полностью провалился. Вот что пишет современный биограф ЛюдовикаХ! Жак Эре: «…злосчастная попытка колонизации продлилась недолго. Уже в декабре 1482 года [т. е. ещё при жизни Людовика] беглецам, поселившимся в землях Максимилиана [эрцгерцога Австрии] и депортированным во французские города, разрешили вернуться. Многим из них вернули имущество… После смерти короля Людовика Карл XVII тотчас отпустил на все четыре стороны переселенцев, силой привезённых в Аррас, позволив им вернуться на родину или уехать в другие места, куда пожелают, „дабы жёны и дети их могли лучше жить и снискать себе всё насущное“»[121]. Возможно, по своей личной склонности к произволу Людовик не слишком отличался от Ивана, но социальные, политические, правовые и культурные особенности Франции не давали ему возможности развернуться.

Весьма интересно сравнить, как решался вопрос о передаче власти у Капетингов (Валуа) и Рюриковичей. В 1440 г. будущий Людовик XI, тогда наследник престола (дофин), становится одним из главных вождей феодального восстания против своего отца Карла VII. После подавления восстания Людовик почему-то не только не закован в кандалы, но и получает в управление провинцию Дофине и продолжает конфликтовать с отцом. Затем бежит в Бургундию, где ведёт себя как явный враг короля. У Карла к тому времени уже есть сын от второго брака (тоже Карл), но, странное дело, он не провозглашает его наследником и не лишает Людовика права на престол, хотя при этом панически боится, что тот может его отравить. После кончины Карла VII мятежный дофин без проблем становится новым королём. И тут новая загадка, если смотреть на это дело с московской точки зрения: Людовик не трогает своего младшего, сводного брата, а, напротив, даёт ему в наследственное владение герцогство Беррийское. Результаты этой вроде бы очевидной глупости сказываются уже через четыре года: Карл Беррийский делается одним из лидеров феодальной Лиги общественного блага, объявившей войну королю. Потом братья ещё не раз ссорились и мирились, но умер Карл Беррийский не «в железях».

В правление сына Людовика Карла XVII его дальний родственник (и возможный претендент на престол) герцог Луи Орлеанский возглавил против королевской власти мятеж, потерпел поражение и угодил в темницу, но через три года его освободили. Когда бездетный Карл XVII преставился, Луи стал королём Франции Людовиком XII.

У него никак не рождался наследник, но он в связи с этим не сажал в тюрьму своих племянников, один из которых (вовсе ему не симпатичный) стал потом королём Франциском I. Вообще, за всё время царствования дома Капетингов (в широком смысле слова, с X по XIX в., от Гуго Капета до Луи-Филиппа) мы не знаем ни одного вполне доказанного случая умерщвления близких родственников внутри династии, чем так богата семейная хроника как Рюриковичей, так и Романовых.

Вряд ли французские монархи были более гуманными людьми, чем их московские коллеги, но, очевидно, закон о престолонаследии, который с XIV в. относился к числу основных законов королевства, что-то для них значил, равно как и для французского общества. Трон автоматически передавался старшему сыну монарха, в случае же пресечения правящей фамилии — старшему принцу крови, т. е. представителю той ветви Капетингов, которая ранее других взяла начало от королей. Французские юристы XV в. писали, что во Франции корона наследуется в силу права и потому король не может ею свободно распоряжаться и передавать по своей воле, «король не может лишить наследства своего сына без причины справедливой, священной и разумной, а также и без суда; и необходимо, чтобы всё это было совершено в присутствии представителей трёх сословий королевства, самого короля и 12 пэров; необходимо, чтобы причина лишения сына наследства была им всем известна и перед ними или их депутатами изложена и чтобы выслушан был сын и проведён обычный судебный процесс» (Ж. Жувенель дез Юрсен).

Единственный прецедент лишения законного наследника короны — случай дофина Карла (будущего Карла VII), сына безумного Карла VI, произошедший во время