Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов Страница 17

идей третьего максимализма должна стать методом познания революции, отменяющим слепую и элементарную борьбу с ней и устанавливающим прежде всего всестороннее отношение к нынешней русской действительности как к средству и условию для созидания самоцельной новой культуры – евразийской. В связи с этим, наряду с последовательно-беспощадным и систематическим обличением идей и принципов русского коммунизма и его истоков следует с полной трезвостью указывать на те стороны русской современности, которые, при перемене руководящей идеи, прежде других способны стать основанием для новых культурно-государственных установок будущего, ибо, вопреки революции, логика русского исторического процесса не перестает находить в народно-национальном организме живые силы для своего проявления.

В культурно-социальной структуре старой России до самого последнего времени содержалось еще много самозаконно-творческих элементов, которые опорачивались лишь в условиях слепой и разлагавшейся государственности. Это следует помнить и условно отнести также и на будущее русское устроение, ибо, несмотря на все духовно-национальное падение, в большевицкой России уже наметились некоторые положительные установки и повороты государственно-социальной жизни, которые в концепции будущей творческой реакции должны быть сохранены при замене, конечно, основных идеологических мотивов.

Третий максимализм должен найти высшую точку зрения, обеспечивающую хороший релятивизм в отношениях к уже изжитым закономерностям должного и фактам сущего, к конкретной исторической действительности вчерашнего и сегодняшнего дня. Фактопризнание и даже «попустительство» в сфере социально политического переустройства должны уравновешиваться усилением незыблемых установок на догматические устои всевременных ценностей русской историософии.

Необходимо обрести и утраченное видение и ясное осознание той правды, которая, как выражение самого Абсолюта, как первоисточник всякой духовности, одна лишь способна обновить обветшалые и ставшие лжеавтономными и самочинно-догматичными нормы и закономерности права и социальной морали.

В наше время «право» и «правда» разошлись не только в России, и это расхождение пагубно влияет на самое представление о них и их связи и обусловленности. Во многих случаях право стало формально-догматическим защитником неправды, а устремления к правде все чаще начинают выражаться в формах антиправовых и разрушительных, вследствие чего самоуправные искания правды становятся прямыми фактами зла.

Система идеи третьего максимализма должна, наконец, утвердить ту очевидную истину, что соблазны интернационала могут быть преодолены только в сфере совершенно автономной и свободной от всякой соотносительности с ним; методологическим заблуждением является распространенное предположение, согласно которому многие верят, что у интернационала можно воспринять средства и методы для победы над ним. Не белым интернационалом и не реставрационными конспирациями может быть спасена Россия, а только полным идейным и тактическим выходом из сферы всех этих соотносительностей, искоренением всего того, что привело к революции, через спасение искаженной в ней правды.

Следует до глубины продумать задание, смысл и предопределенность судьбы России в общей смене времен и чередовании культурно-исторических циклов, угадать, увидеть и поставить перед собою в качестве творческого задания нахождение для нее нового типа культуры, новых предметов деятельности, новых пластических форм державно-государственного бытия, вдохновиться новыми принципами и методами народно-социальной жизни; и прежде всего это должно выразиться в нахождении органических форм сочетания духовной, национальной и хозяйственной свободы областных и краевых единений России – Евразии с державным игом общей государственной судьбы, держащим и удерживающим всех и все в единой пластической форме великого целого[25].

Если Господь попустил, чтобы Россия стала опытным полем для осуществления идей интернационала, то, быть может, с тем, чтобы она своею же сущностью бесследно сожгла и подвижнически уничтожила самую первооснову всякой революции. Поэтому особый смысл должны получить в наше время для творческих русских поколений проницательные слова Хомякова: «Труженику, бросающему плодоносное семя, предшествует железное орало, раздирающее почву, подсекающее сорные травы и проводящее борозду… Труд одного века есть посев для будущего, а не легка работа посева». «Труд наш, а жатва будет всемирная».

П. П. Сувчинский

Мы и другие

1

Евразийство как идейное движение впервые явственно заявило о своем существовании и стало кристаллизироваться в условиях и в среде русской эмиграции. Русская эмиграция есть явление политическое, непосредственное следствие политических событий. Как бы ни старались русские эмигранты уйти от политики, они не в состоянии сделать это, не перестав быть эмигрантами. Сущность беженства определяется наступившей вследствие известных политических событий паникой: как только причины, вызвавшие эту панику, перестанут существовать, беженец – поскольку он только беженец – может вернуться на родину. Сущность эмиграции определяется обострившимся до крайних пределов непримиримым разногласием между убеждениями одной части общества и убеждениями правящих кругов: пока это разногласие в убеждениях не кончится, эмигрант не может вернуться на родину, хотя бы там по части причин, вызывающих панику (террор, голод и пр.), все стало благополучно. А т. к. вернуться на родину составляет заветную мечту каждого, то беженцы всегда испытующе расспрашивают друг друга, не прошло ли то, что` на них нагнало панику, и когда считать, что больше уже не страшно; а эмигранты испытывают друг друга вопросами о том, при каком характере правительства их принципиальные разногласия можно начать считать несущественными. Потому-то политические вопросы не сходят с уст, не выходят из голов русских эмигрантов. Потому-то эмигранты при всем желании вполне от политики отмахнуться не могут. И потому-то, в частности, к каждому идейному направлению в эмиграции подходят с точки зрения его политического содержания. С той же точки зрения подходят, разумеется, и к евразийству.

Евразийцам предъявляют вопросы: кто вы, правые, левые или средние? монархисты или республиканцы? демократы или аристократы? конституционалисты или абсолютисты? социалисты или сторонники буржуазного строя? А когда на эти вопросы прямых ответов не получают, то либо заподазривают какие-то глубоко скрытые тайные козни, либо с пренебрежением пожимают плечами, объявляя все это «движение» чисто литературным направлением и простым оригинальничанием.

2

Причина всего этого недоразумения, всего этого ненахождения общего языка заключается в том, что в евразийстве проблема взаимоотношений между политикой и культурой поставлена совершенно иначе, чем к тому привыкла русская интеллигенция.

Со времен Петра Великого в сознании всякого русского интеллигента (в самом широком смысле слова, понимая под интеллигентом всякого «образованного») живут, между прочим, две идеи, или точнее, два комплекса идей: «Россия как великая европейская держава» и «европейская цивилизация». «Направление» человека в значительной мере определялось отношением его к этим двум идеям. Было два резко противоположных типа. Для одних дороже всего была Россия как великая европейская держава; они говорили: какой бы то ни было ценой, хотя бы ценой полного порабощения народа и общества, полного отказа от просветительных и гуманистических традиций европейской цивилизации, подавайте нам Россию как могущественную великую европейскую державу. Это были представители правительственной реакции. Для других дороже всего были «прогрессивные» идеи европейской цивилизации; они говорили: какой угодно ценой,