Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина Страница 17

То же самые настроения были в Вандее: вожди восстания не считали нахождение принцессы в регионе своевременным. Они были разочарованы, что с ними не проконсультировались, потому что они бы отсоветовали подобную авантюру. Руководители одного из военных корпусов составили декларацию, в которой заявили, что отказываются участвовать в предприятии, которое принесет лишь несчастье как Вандее, так и самой принцессе, которую они не смогут защитить[175]. Подавляющее большинство руководителей восстания полагали, что без помощи французских или иностранных регулярных войск их дело обречено на поражение.

Однако герцогиня отклоняет аргументы против восстания, не обращая внимания на доводы собеседников, что можно поднять Вандею только после начала восстания на Юге, провозглашения во Франции республики или иностранного вторжения. Принцесса подчеркивала: в свое время Вандея напрасно ждала Бурбонов, они не пришли на помощь, чем вызвали серьезные упреки в свой адрес, она же прибыла в Вандею — и ее за это упрекают. Лидеры же вандейцев настаивали, что времена изменились. Один из участников дискуссии заявил, что если в 1793 году крестьяне пошли за своими хозяевами, то теперь, как в 1815, хозяева бежали за своими крестьянами[176].

Вскоре принцесса получила письмо от бывшего префекта Вандеи Банё, сообщавшего, что не сможет поднять войска. В итоге лидеры вандейцев посоветовали отложить восстание до лучших времен. Они составили декларацию, которую передали Шаретту. Весь день принцесса ждала моральной поддержки, каких-то хороших новостей. Новость действительно пришла: из Парижа к герцогине был отправлен прославленный оратор Пьер Беррье. Но теперь своим красноречием он должен был убедить герцогиню отложить восстание.

20 мая Беррье выехал из Парижа и 22-го был в Нанте, где успел переговорить с Бурмоном. Тот также был в растерянности и сообщил Беррье, что начинать восстание в таких условиях было бы «жалким самоубийством»[177].Однако принцесса пока ничего не знала о сомнениях Бурмона...

Сразу после этого разговора Беррье отправился к герцогине. Если судить по воспоминаниям Александра Дюма, все было как у настоящих заговорщиков. В Нанте Беррье поинтересовался у доверенного лица, как он сможет найти принцессу. Тот ему посоветовал двигаться за крестьянином, медленно следовавшим по дороге на лошади. После двух с половиной часов пути они достигли небольшого городка, где крестьянин провел Беррье в один дом и сказал хозяйке: «Этого господина надо сопроводить». Не успел Беррье ни словами, ни деньгами поблагодарить за оказанную помощь, как явился другой проводник и тоже, ни о чем не спрашивая, повел Беррье дальше. После сорока пяти минут пути он передал Беррье на руки другому провожатому со словами: «Этого господина надо сопроводить». У Беррье попросили бумаги и, увидев в них его имя, тут же снарядили лошадей, и уже новый помощник отправился с парижским гостем в дорогу. Наконец, к ночи они прибыли на ферму, и мальчик-провожатый снова произнес сакраментальную фразу: «Господина надо сопроводить». Через десять минут они были на лошадях. И только к одиннадцати вечера добрались до герцогини, укрывавшейся в Мелье, в крестьянском доме на отдаленном хуторе. Причем проникли в дом через задний двор, пробираясь через маки...[178]

Сильно волнуясь, Беррье протянул герцогине письмо Шатобриана. Обеспокоенная Мария-Каролина, торопливо сломав печать, прочла: «Гражданская война, как печальное и достойное сожаления событие, в настоящее время невозможна. Она заставила бы напрасно пролиться кровь многих французов и отвратила бы от дела законных королей всех, кто мог бы его поддержать»[179].

Используя все свое ораторское искусство, Беррье убеждал герцогиню, что поражение будет тотальным, поскольку крестьяне отказывались покидать свои дома. Он советовал герцогине срочно отправиться в Англию и привез для нее новый паспорт, который ждал ее в Нанте.

В ответ на слова герцогини о том, что войска уже готовы выступить в ночь с 23 на 24 мая, он показал ей контрприказ, подписанный Бурмоном, что стало настоящим потрясением для Марии-Каролины. Как писал Александр Дюма в своих воспоминаниях, Бурмон якобы намеревался прибыть к герцогине и склонить ее отказаться от идеи восстания до того момента, когда она получит новость о его контрприказе[180]. Беррье объяснил, что маршал не мог поднять войска в Анжу, на которые он рассчитывал; что деньги, полученные на покупку униформы, были растрачены, поэтому, раздосадованный, Бурмон взял на себя ответственность за принятие контрприказа[181]. Произошло это в Нанте, в тот же день, в который Бурмон виделся с Беррье. В документе были такие слова: «Задержите на несколько дней исполнение полученных вами приказов относительно 24 мая; ничего не предпринимайте до получения новых приказов, сохраняйте полную боеготовность!»[182]

Как писал Шарль-Атаназ де Шаретт в своей книге о восстании, именно тогда Пьер Беррье произнес фразу, которую очень любят цитировать историки: «В голове этой героической принцессы поместятся двадцать королей»[183]. По словам Шаретта, «те, кто видели Madame только в королевских дворцах, не имели никакого представления о силе ее слов и твердости ее убеждений[184]».

В четыре часа утра Беррье наконец покинул герцогиню, уверенный, что все же добился своего. Действительно, поддавшись панике, Мария-Каролина была готова отказаться от своей мечты и уже решила, что вместе с Беррье она отправится в Нант и по новому паспорту покинет Францию. В условленном месте Беррье ждал герцогиню до шести часов вечера, как вдруг получил записку, что она изменила решение[185]. Такие же записки она отправила Шаретту и маршалу Бурмону. Вот что она писала Шаретту: «Мелье, 23 мая. Мой дорогой Шаретт, я остаюсь среди вас. Я написала Беррье о своем решении; другое письмо я направила маршалу; я ему приказываю немедленно прибыть ко мне. Я остаюсь, понимая, что мое присутствие здесь скомпрометирует большое число моих приверженцев; но с моей стороны было бы трусостью их оставить. Впрочем, я надеюсь, что, несмотря на несчастный контрприказ, Бог нам поможет победить. Прощайте, мой дорогой друг, не подавайте в отставку, пока Малыш Пьер в строю»[186].

Почему Мария-Каролина так неожиданно изменила решение? Все произошло как в настоящей драме: она получила письмо, написанное симпатическими чернилами, в котором сообщалось, что Юг восстал. Она решила остаться и, как писал Шаретт, будто бы заявила, что лучше умрет на этой благородной земле, чем примет для себя и своей семьи участь Стюартов[187].

Историки до сих пор спорят, существовало ли в реальности это таинственное письмо, и если существовало, то кто был его автором? Из-за него прольется кровь, а герцогиня будет арестована. Позднее принцесса утверждала, будто этого письма не существовало. Шаретт тоже не упоминает об