Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Матышак Филипп Страница 17

Присоединив Мессению, Спарта одним махом вознесла себя в ранг первейших городов Греции. Правда, новоприобретенные мощь и влиятельность имели ценность только для спартанской верхушки. Однако раздачей мессенских земель тем самым воинам, которым в случае чего пришлось бы с оружием в руках их защищать, Спарта создала у рядового состава своей армии прямую заинтересованность в том, чтобы сохранять господство над завоеванной страной. В результате спартанские низы буквально помешались на удержании статус-кво, от которого им перепали такие крупные выгоды. Соответственно, и так уже весьма консервативное спартанское общество совсем закоснело, вцепившись мертвой хваткой в остатки культуры архаической Греции, которые стремительно развивавшийся мир классической Греции уже оставил далеко позади.

Согласно нашей гипотезе, так называемая Конституция Спарты, которой будут так восхищаться реакционеры следующих веков, сформировалась после Первой Мессенской войны отчасти под влиянием вызванных войной общественных потрясений, а отчасти в результате послевоенного дележа трофеев. Спартанские лидеры умело использовали легендарную личность Ликурга для легитимации мер, которыми они усмиряли волнения в обществе, ловко выпячивали одни традиции, умаляли или извращали другие и все это время старательно выставляли свою квазиреволюцию как «возвращение» к традиционным ценностям, которые на заре времен даровал Спарте ее легендарный законодатель. Приведенное ниже описание государственного устройства Спарты показывает, каким оно уже определенно было на заре V в. до н. э., а процесс его становления можно с таким же успехом датировать началом VII в. до н. э., как и любым другим историческим отрезком времени.

Хотите верьте, а хотите нет, но Аристотель, похоже, держался того же мнения, когда в середине IV в. до н. э. описывал, как «…обстоит дело с государственным устройством Лакедемона»:

…во время лакедемонских войн сначала с аргосцами… и мессенцами лакедемонские мужчины пребывали тогда долгое время вне родины в военных походах. Когда наступили спокойные времена, мужчины, с точки зрения законодателя, оказались прошедшими хорошую подготовку благодаря той воинской жизни, какую им пришлось вести, и подчинились его законодательству[22].

Место на самой вершине власти спартанская система отводила царям. В Спарте их было двое, и, вероятно, эта традиция диархии восходила к временам, когда сам город образовался в результате слияния двух отдельных пар деревенских поселений, каждая из которых сохранила собственного вождя. Более древнее из этих двух объединений, располагавшееся ближе к Эвроту, дало начало династии Агиадов, происходившей от царя Агиса. Вторая правящая династия, Еврипонтиды, вела свой род от царя Еврипонта. (Заметим, что еще в VII в. до н. э. кто-то из Агиадов улучил момент и втайне подделал летопись, чтобы подсадить Ликурга, который происходил из рода Еврипонтидов, на собственное генеалогическое древо. Ликург, хотя никогда не был царем, состоял в достаточно близком родстве с царской династией, что и побудило Агиадов приписать его себе.)

В общем и целом спартанские диархи существовали в согласии, поскольку редко когда вставали друг у друга на пути. С учетом воинственных наклонностей спартанского общества — а позже государство и вовсе перестроится для постоянного ведения войн — у царей сложилось удобное «разделение труда»: когда один во главе армии отправлялся в военный поход, второй оставался дома и занимался внутренними делами. Таким образом, у каждого из них имелась своя четко отграниченная сфера ответственности. Правда, конфликты и разногласия между ними все равно возникали, однако их распри большого значения не имели, поскольку спартанские цари не были самодержцами. Более того, можно без преувеличения утверждать, что истинная власть в Спарте принадлежала эфорам.

Традиционно в Спарте было пятеро эфоров, и они избирались из числа спартиатов (то есть тех, кто владел клерами и служил в армии). Срок пребывания на посту эфора ограничивался одним годом без права переизбрания. Можно предположить, хотя и не без оговорок, что главной их задачей было надзирать за властью царей. Если эфоры считали, что царь поступает недолжным образом, они имели полномочия взять его величество под стражу и предать суду за преступления. Кроме того, во многих отношениях эфоры выступали в роли управляющего (административного) совета Спарты. Как сообщают нам античные авторы, прибывавшие в Спарту иностранные посольства представлялись и излагали свое дело не царям, а именно эфорам. Если те решали, что дело заслуживает дальнейшего рассмотрения, они представляли его на суд герусии, в которой сами же председательствовали. А чтобы не спускать глаз с царей и их деяний, двое эфоров неизменно сопровождали командовавшего армией царя в военных походах.

Любая власть, как мы знаем, в целом разделяется на три ветви — законодательную, судебную и исполнительную. А поскольку, с точки зрения спартанцев, законы были установлены для них Ликургом и потому непреложны, никакой надобности в законодательной ветви власти они не видели. Однако в зависимости от потребности или необходимости эфоры все же занимались «истолкованием» законов. Они же главенствовали над судебной властью, и не только потому, что лично надзирали за разбирательством крупных судебных дел (в которых иногда брали на себя роль как обвинителей, так и судей), но и потому, что обладали полномочиями волевым порядком наказывать любого спартанца за предполагаемое нарушение Ликургова кодекса. Те же эфоры составляли и исполнительную власть, хотя в ряде случаев должны были советоваться с герусией.

Мы в большом долгу перед Аристотелем, который весьма обстоятельно и довольно скептически обрисовал нам систему государственного устройства Спарты, тогда как многие другие античные авторы, в том числе Платон, Плутарх и Ксенофонт, бездумно и едва ли не подобострастно восхваляли все ее порядки. Аристотель же со всей прямотой называл эфорию пороком государственного устройства. «Власть эфоров чрезвычайно велика и подобна власти тиранов», — отмечает он. А поскольку эфория «пополняется… из среды всего гражданского населения», заявляет Аристотель (игнорируя при этом женщин, илотов, периэков и прочий проживавший в Спарте люд, составлявший порядка 85% всего населения страны), сами эфоры «оказываются случайными людьми» и решения по важнейшим судебным делам выносят «по собственному усмотрению, [а не] следуя букве закона», что представляет опасность для государства. Сами эфоры, продолжает Аристотель, часто не утруждаются следовать требованиям, регламентирующим образ жизни простых спартанцев, и не без презрения он констатирует: «Самый образ жизни эфоров не соответствует общему духу государства: они могут жить слишком вольготно, тогда как по отношению к остальным существует скорее излишняя строгость, так что они, не будучи в состоянии выдержать ее, тайно в обход закона предаются чувственным наслаждениям»[23].

Античные источники представляют дело так, что действия Спартанского государства инициировались эфорами, за исключением случаев, когда цари открыто и явно изъявляли свою волю. Избрание эфоров, по мнению Аристотеля, производилось «слишком уж ребяческим способом» и давало дорогу злоупотреблениям. Коротко говоря, «избирательная комиссия» была изолирована от голосующей массы народа и могла только слышать, но не видеть избирателей. Им анонимно предлагались кандидаты в эфоры, и народ (без всяких дебатов) криками выражал согласие или несогласие. В эфоры избирали тех, за кого громче всего прокричали избиратели.

Остается неясным, когда был учрежден институт эфоров. Ряд авторов (как же иначе) возводят его к временам Ликурга, другие же считают, что эфорат учредили позже. Важно отметить, что Большая ретра ни словом не упоминает об этом органе власти, ввиду чего более правдоподобна гипотеза, что эфоры стали «демократической» уступкой народу при переустройстве государственной власти после Первой Мессенской войны. Такая датировка хорошо согласуется с предположением других античных авторов, что эфорат был учрежден при царе Феопомпе, то есть в конце VIII в. до н. э. Следует отметить, что спартанские летописи относят правление и царя Феопомпа, и первых эфоров, с которых начинается традиционный спартанский список эфоров-эпонимов, приблизительно к 750-м гг. до н. э., тогда как наша гипотеза приближает их к 700-м гг. до н. э. В данном контексте уместно отметить, что некоторые из последующих царей (с подозрительно одинаковыми «круглыми» сроками правления в 25 лет) почти несомненно были вставлены в хронологический список царей Спарты, чтобы отодвинуть Феопомпа подальше в прошлое, — так же выглядел список эфоров в ранние годы эфората. (Спартанцы обозначали годы по имени первого из эфоров соответствующего года, так что имя эфора — пускай даже придуманное — все равно требовалось включать в летоисчисление тогда, когда фактические записи грешили недостоверностью.)