Смерть и возрождение. Загробный мир боспорян - Игорь Юрьевич Шауб Страница 13

Поскольку стилизованные изображения водного пространства широко представлены в древней Эгеиде, прародине этрусков, начиная с памятников кикладского искусства III тыс. до н. э., существует мнение, что эти изображения свидетельствуют о существовании здесь представлений о море как о первичной субстанции, откуда, словно из материнского лона, возникает все сущее в мире и куда с упованием на возрождение к новой жизни возвращаются души усопших. О том, что дельфины могли выступать в качестве служителей Великой богини — повелительницы водной стихии, красноречиво свидетельствует целый ряд памятников. Особое значение в связи с этим имеет этрусская бронзовая люстра V в. до н. э. из Кортоны. Рельефные изображения здесь располагаются в концентрических полях, центром всей композиции является голова Медузы Горгоны. Вокруг представлены волны в виде переходящих друг в друга завитков (мотив, появляющийся еще в искусстве Кикладских островов Эгейского моря) с дельфинами над ними. Полоса изображений с волнами и дельфинами, несомненно, символизирует океан. Представление об Океане как рубеже двух миров запечатлено и на других этрусских памятниках, где умерший изображен плывущим на лодке или корабле. То, что путь в потусторонний мир проходит не по реке, а по морю, явствует из сопровождающих изображений дельфинов и других существ, характерных для морской стихии.

Вокруг изображения Океана на люстре расположена самая широкая полоса, где представлены перемежающиеся изображения нагих силенов и одетых сирен. Тот факт, что все дельфины размещены под итифаллическими силенами, позволяет предположить, что таким способом этрусский мастер показал связь дельфинов с дионисийской сферой.

Едва ли есть сомнение в том, что на люстре из Кортоны символически запечатлена этрусская космограмма. Близкой аналогией этому изображению может служить декор золотой фиалы из кургана Куль-Оба (Рис. 3). Центральный полусферический выступ этого культового сосуда окружен пояском с изображениями дельфинов и рыб, далее, также по кругу, идут два пояса личин Горгоны, а выше расположен пояс с личинами, напоминающими силенов. Сцены терзания в декоре фиалы не представлены, однако на них могут намекать расположенные над поясом с дельфинами перевернутые личины львов (или пантер). В то же время совершенно идентичная по форме фиала из кургана Солоха вместо антропоморфных личин имеет три пояса сцен терзания кошачьими хищниками копытных животных. Знаменательно, что по краю фиалы рельеф обрамлен веткой дионисийского плюща.

Итак, сопоставление свидетельств о роли дельфина в религиозных представлениях греков и этрусков дает возможность заключить, что он играл важную роль в верованиях обоих этих народов и их упованиях, связанных с загробным миром. Судя по всему, это животное воспринималось и теми, и другими как сверхъестественное существо, не только способное преодолеть огромное водное пространство, отделяющее обитель мертвых от мира живых, но и содействующее возвращению. Это сходство в воззрениях на сакральную сущность дельфина у столь разных народов, каковыми являлись малоазийские греки-колонисты и этруски, вероятно, объясняется их общим эгео-анатолийским культурным наследием. Судя по присутствию изображения дельфинов на фиале из Куль-Обы, а также на ряде других предметов из курганов Боспора, подобные воззрения на загробный аспект этих животных бытовали и у его обитателей.

Как на Боспоре, так и в Скифии был широко распространен мотив водоплавающей птицы (лебедя, утки и др.). Он встречается на серебряных сосудах, золотых ювелирных украшениях (деталях головных уборов, золотых перстнях[76] и др.[77])[78], на концах ручек многочисленных серебряных и бронзовых черпаков для вина (киафов) и ситечек для его процеживания[79] и даже на ткани[80]. Многократное повторение изображений водоплавающих птиц на предметах, без сомнения, имевших культовое назначение (таковы шаровидные серебряные сосуды из курганов Куль-Оба и Патиниоти, Катерлесской гробницы, два ритона из кургана Карагодеуашх, в Скифии — чаша из Чмыревой могилы, — все они украшены очень похожими изображениями плавающих и ныряющих за рыбами уток[81]) позволяет заключить, что образ этой птицы в скифском мире был устойчивым религиозным символом. Об особой важности этого образа в загробных представлениях боспорян свидетельствует изображение водоплавающих птиц среди (к сожалению, плохо сохранившихся) персонажей композиций, представленных на расписном деревянном саркофаге из Куль-Обы. Значение этого символа Д. С. Раевский попытался прояснить, привлекая сравнительные материалы индоиранской культуры. По его мнению, индоиранская религиозная традиция позволяет рассматривать водоплавающую птицу как характерный символ телесного мира, противостоящий высшему миру, миру богов. Эти рассуждения нужны Д. С. Раевскому для того, чтобы видеть в одном из всадников, изображенных над фризом с утками на большом ритоне из кургана Карагодеуашх, Таргитая, божество, персонифицирующее средний мир, мир людей[82].

Весьма искусственные построения московского исследователя вызвали возражения Ю. А. Виноградова, который обоснованно считает более убедительной точку зрения М. И. Ростовцева. В соответствии с нею водоплавающие птицы и рыбы на шаровидных сосудах, так же как и сами сосуды, в религиозных представлениях боспорян ассоциировались с Великой малоазийской богиней или Афродитой Уранией[83].

Трудно сомневаться в том, что местное население Северного Причерноморья, почитавшее Великую богиню всего сущего, относило водоплавающих птиц именно к ее сфере. Об этом наглядно свидетельствуют симметричные головы этих птиц на изображении одной из ипостасей Великой богини, представленной на бляшках из Куль-Обы (Рис. 8, а).

Изображение охотящихся на рыб уток, судя по всему, является одним из вариантов мотива терзания. Нет ничего удивительного в том, что данный сюжет мы находим не только на «женских» округлых сосудах, но и на «мужских» ритонах (особенно если вспомнить предположение В. А. Городцова о присутствии на большом ритоне из Карагодеуашха Великой богини в виде древа жизни).

Связь водоплавающих птиц, преимущественно лебедей, с Афродитой Уранией — главным божеством Азиатского Боспора — была весьма тесной. Об этом в первую очередь свидетельствует рельефное изображение богини на лебеде, представленное на фронтоне пантикапейской стелы II в. до н. э. с посвящением царицы Камасарии Афродите Урании, владычице Апатура (в подобной иконографической схеме богиня изображалась также на золотых и керамических медальонах, найденных на территории Боспора). На лебеде была представлена Афродита и в росписи погребальных боспорских пелик. По мнению И. В. Шталь, эти изображения связаны с «символикой потустороннего мира, мира нижнего, отделенного водным пространством от мира среднего и срединного». Можно предполагать, что Афродита здесь мыслилась также и богиней возрождения. Московская исследовательница также считает, что водоплавающая (равно как и болотная) птица является символом человеческой души в загробном мире и одновременно самого загробного мира. Весьма вероятно, что на формирование этих представлений могли повлиять персонажи скифского эпоса — девы-лебеди страны мрака у северных гор. Образ страшных, смертоносных, живущих во тьме дев, подобных лебедям, известен в фольклорной традиции ряда народов Севера. Несомненно, с загробными представлениями алтайских скифов были связаны изображения водоплавающих птиц — войлочных лебедей, украшавших погребальную колесницу вождя, и гуся в сцене терзания на деревянной детали