Смутное время - Николай Иванович Костомаров Страница 13

муками и насилиями вымогали кабалу; или же начинали с бедняками иск; начальство потакало сильным и отдавало бессильных в рабство. Зато ловкие пройдохи играли своей свободой и извлекали для себя пользу из рабства: они продадут себя в одном доме, поживут в нем, обокрадут хозяев, бегут в другой дом и в иной город; с другими сделают такую же проделку; потом убегут от них и перейдут к третьим, чтоб и этих обмануть.

Таким образом, между господами и холопами была круговая порука: то господин делает насильство холопу, то холоп разоряет господина. В Московском государстве чересчур мало и редко было тогда чувство чести быть свободным, звание несвободного не тяготило человека. Это было естественно там, где все, до самого родовитого князя, были холопы царя. Исключение составляло казачество на юге: беглецы в казацкое общество разрывали связи с московскими порядками; там зачиналось общество на иных началах, и притом под сильным влиянием Южной Руси, где были иные убеждения, иные предания, где остатки удельно-вечевой старины смешивались с польскими понятиями о рыцарстве, заимствованными с Запада и переделанными в славянской жизни. Там образовались понятия о свободе; там ценилось звание вольного человека, и казак с гордостью называл себя: «вольный казак». В Московском государстве считали наравне – что служить государству, что быть холопом: последнее казалось сноснее; правительство постоянно должно было, ради удержания на службе дворян и детей боярских, запрещать им вступать в холопство к боярам.

Крестьяне, сельские люди, имевшие право свободно переходить с земли одного владельца на землю другого и защищаемые законом от покушений владельцев, при Федоре были закреплены и отданы произволу владельцев, доставлены почти наравне с кабальными. Мера эта была до крайности необходимая. С расширением пределов Московского государства на восток в Сибирь, на юго-восток по Волге и к прилежащим ей степям, на юг – к татарским степям, открылись новые привольные пространства, годные для поселения; туда, естественно, стал двигаться народ: чем дальше от средоточия власти, тем ему было льготнее. Само правительство желало заселения новых земель русским народом, давало для этого и подмогу, и предоставляло льготы новопоселяющимся; но такие выселения в видах правительства не должны были переходить границы, иначе Московское государство опустело бы. В начале царствования Федора Ивановича ехавший из Вологды в Ярославль англичанин Флетчер видел на этом пути до пятидесяти деревень, покинутых своими жителями. Между тем бояре, дворяне, дети боярские, все вообще служилые люди, составлявшие военную силу, должны были исправлять свою службу за населенные земли, называемые поместьями. Доходы с этих земель могли получаться только тогда, когда было кому обрабатывать эти земли. Естественно было правительству оградить им возможность содержать себя для службы. Государственные доходы, получаемые с посадов и волостей, также могли собираться только тогда, когда были налицо рабочие силы: необходимо было правительству удерживать эти силы в тех местах, откуда оно получало через них свои доходы. Борис, правивший всем государством при Федоре, ввел закрепление, соображаясь с государственными выгодами. Закрепление крестьян было благодеянием класса служилого, наделенного имениями, который нуждался в работниках. Служилые были одолжены этим Борису и расположены стоять за своего благодетеля при случае. Для громад крестьянского сословия эта мера была тягостна, но Борис рассчитывал, что ему важнее приобрести силу в служилых людях, чем в крестьянах. Тягость закрепления для крестьян, впрочем, состояла не в том, что владельцы и должностные люди могли поступать с ними как с рабами, а в том, что они должны были безвыходно жить на одном месте, тогда как это было противно их вековым, дедовским привычкам, и притом когда была для них приманка поселяться в более льготных и привольных местах. Трудно было пересилить старину.

Охота переходить должна была еще сильнее одолевать крестьянина после запрещения: по крайней мере, вместо законно переходивших явились беглые, противозаконно оставлявшие владельческие земли, где были прикреплены. Их искали, их преследовали и заводили тяжбы с теми, кто их принимал. Они сами считались преступниками; их связь с обществом была нарушена; преследуемые законом, они готовы были идти против закона и людского общества, подчиненного этому закону и исполняющего его повеления. Таким образом, накоплялись громады людей, готовые на всякую смуту. По дорогам нападали на проезжих: грабили и убивали в городах по ночам; в Москве стоило выйти ночью из двора, и можно было бояться, что из-за угла свистнет кто-нибудь кистенем в голову. Там каждое утро привозили к земскому приказу убитых ночью и обобранных на улицах.

Борис одумался и во время постигшего русскую землю голода отменил было в близких к Москве местах закрепление, позволил крестьянам переходить от владельцев к владельцам по-прежнему, но это мало помогло. Страшный голод, постигший Русь в 1601 и 1602 годах, довершил подготовку Московской земли к потрясениям. Он произошел оттого, что в течение весны и лета шли проливные дожди и недоставало тепла; так что в то время, когда уже хлебу нужно было созревать, он был еще зелен, а 15 августа ударил на него утренний мороз, и в этот год не собрали на поле ни зерна. Много было народу, жившего насущным трудом; многие жили беспечно, не думая собирать запасы на будущее время; в хлебе оказалась скудость, и тотчас цены на хлеб поднялись неимоверно, особенно в городах, так что в Москве, где было стечение народа, цена дошла до пяти рублей за четверть. Тогда по дороговизне продавали уже не четвертями, а четвериками[26] – 1/8 четверти; этого не было прежде в обычае, когда бочки (4 четв.) покупались от 3 до 5 алтын. Нищета поразила простой народ быстро. Тогда многие из владельцев, державших у себя холопов, и добровольных, и насильно закабаленных, прогоняли их от себя, потому что дорого обходился их прокорм. Изгнанники увеличивали толпы голодного народа. Настала тяжкая зима. Но это была только половина бедствия. Осенью посеяли рожь, на весну овес – и не взошли ни рожь, ни овес; и в следующий год был такой же неурожай, летописи не говорят – отчего. Тогда уже постигла Московское государство такая беда, какой, как говорили, не помнили ни деды, ни прадеды. Царь приказал отпереть свои житницы, продавать хлеб дешевле ходячей цены, а очень бедным раздавать деньги. Каждый день в Москве раздавали нищим по полуденьге человеку, а в праздники и воскресные дни по целой деньге. Для приходивших за царскою милостыней в нескольких местах близ стены Белого города выстроили переходы, и в них-то раздавалась милостыня: каждый день у царя выходило по 20 000 фунтов стерлингов – говорит один англичанин[27]. Но этого было недостаточно; хлеб и прочие припасы