История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье Страница 13

Этот год и конец предыдущего были несчастливыми для Рима и Италии. Город пострадал от разливов Тибра, а вся Италия была охвачена заразными болезнями, унесшими столько жизней, что земли оставались невозделанными. Таким образом, к двум первым бедствиям добавился ещё и голод.

Народ не просто приписывал эти несчастья гневу богов, но, будучи суеверным, пытался найти их причину и решил, что виной всему – отсутствие у Августа в этом году какой-либо магистратуры. Чтобы исправить это, ставшее источником бедствий, народ собрался и потребовал назначить его диктатором. Сенат заседал, когда мятежники ворвались в курию. Поскольку сенаторы, зная намерения императора, отказались поддержать их требования, толпа пришла в ярость и пригрозила поджечь здание, где проходило заседание. Пришлось уступить и провозгласить Августа диктатором. Тогда торжествующая толпа принесла двадцать четыре фасца новому диктатору. Однако Август твёрдо отказался от ненавистного титула, который не добавлял ему реальной власти. Вместо того чтобы подавить народный порыв силой, он прибег к мольбам: опустился на колени, разорвал одежду на груди и, обнажив горло, дал понять, что предпочтёт получить кинжал в сердце, чем принять диктатуру.

Тем не менее, чтобы хоть как-то успокоить народ, он согласился на должность надзирателя за продовольствием, которую ему предложили, – такую же, какую некогда занимал Помпей. Поскольку управление империей не позволяло ему вникать в детали, он распорядился, чтобы ежегодно избирались два бывших претора, которые под его руководством следили бы за достатком продовольствия в Риме и раздачей хлеба бедным гражданам.

Августу также предложили пожизненную цензуру, но, следуя своему принципу кажущейся скромности, он отказался от этого звания. Более того, он настоял на избрании цензорами Павла Эмилия Лепида и Луция Мунация Планка.

Дион отмечает, что первый из этих цензоров был когда-то проскрибирован (вероятно, вместе со своим отцом Луцием Павлом, братом триумвира Лепида), а второй был братом проскрибированного – Плотия, чья смерть упоминается в истории Республики.

Веллей сообщает более интересные подробности об их характере: их правление прошло в раздорах, не принеся ни им чести, ни государству пользы. Павел не обладал твёрдостью, подобающей цензору, а Планк – нравственностью: один не имел сил нести бремя такой должности, а другой боялся, что, упрекая молодых людей в безнравственности, услышит в ответ те же упрёки в свой адрес, несмотря на преклонный возраст. Он был настолько неуважаем, что даже Луций Домиций, простой эдил, встретив его на улице, заставил цензора уступить ему дорогу.

Эдил был дерзок, но никогда цензор не заслуживал оскорбления больше. Планк, как уже отмечалось, сочетал позорные пороки с низкопоклонством самой бесстыдной лести. Он даже гордился этим и учил других: «Льстить надо не искусно, не тонко и не исподволь. Смелость во лжи пропадает даром, если её не замечают. Лучший льстец – тот, кого не уличают, особенно если его заставляют краснеть». Он хорошо знал людей, обычно неразборчивых в похвалах. Но превращать это правило в жизненный принцип – значит окончательно потерять стыд.

Эти двое стали последними частными лицами, совместно занимавшими должность цензоров. После них цензура либо исчезла из Республики, либо перешла к императорам, которые лишь в редких случаях делили её с кем-то ещё. Но даже без формального титула они обладали всей полнотой власти как надзиратели за нравами и законами.

Август в описываемое время использовал эту власть, чтобы компенсировать неспособность назначенных им цензоров. Он провёл ряд реформ для укрепления порядка и общественного спокойствия: ужесточил или вовсе запретил ремесленные гильдии, которые часто становились очагами мятежей; ограничил расходы на игры, установив максимальные суммы для преторов и выделив государственные субсидии; запретил магистратам устраивать гладиаторские бои без разрешения сената, чаще двух раз в год и более шестидесяти пар за раз (что показывает, насколько злоупотребления зашли). Он также запретил сенаторам, их сыновьям, всадникам и знатным женщинам позорно появляться на сцене, хотя раньше допускал это. Наконец, чтобы лишить честолюбцев повода для подражания Эгнатию Руфу, который прославился, туша пожары с помощью своих рабов, Август выделил курульным эдилам шестьсот государственных рабов для тушения огня.

Так он сочетал роль главы империи и реформатора с частной скромностью. Он лично участвовал в выборах, поддерживая своих кандидатов, и голосовал как простой гражданин. Он часто выступал свидетелем в судах, терпел допросы и даже резкие возражения.

Дион рассказывает случай этого года: некий Марк Прим, обвинённый в войне с одрисами во Фракии без приказа, ссылался на указания Августа. Тот явился в суд и заявил, что не давал таких приказов. Адвокат Прима, Лициний Мурина, грубо спросил: «Что ты здесь делаешь? Кто тебя позвал?» Август спокойно ответил: «Общественный интерес, который я не могу игнорировать». Хотя его мнение о Приме было ясно, многие судьи проголосовали за оправдание.

Он был верен в дружбе: навещал больных, приходил на свадьбы, совершеннолетия детей и другие семейные события. Лишь в старости он перестал, после того как его чуть не задавили в толпе на помолвке.

Он почти никогда не отказывался от приглашений на обед. Однажды, после скудного угощения, он лишь сказал хозяину на прощанье: «Я не думал, что мы так близки».

Если те, с кем он находился в дружеских отношениях, имели какое-либо дело, он ходатайствовал за них и присутствовал на суде. Он даже утруждал себя этим ради старого солдата, который говорил с ним с такой свободой, что любой другой счел бы себя оскорбленным. Этот солдат, имея тяжбу, пришел просить императора присутствовать при разбирательстве его дела. Август ответил, что слишком занят, и назвал одного из своих друзей, который должен был присутствовать вместо него. «Цезарь, – возразил солдат, – когда нужно было сражаться за тебя, я не посылал заместителя, а рисковал собственной жизнью». Август вместо того, чтобы разгневаться, уступил столь резкому упреку и лично явился, чтобы своим присутствием показать заинтересованность в деле солдата.

Хотя он многое позволял своим друзьям, он не стремился возвышать их над законами или насиловать правосудие в их пользу. Нонний Аспренас, к которому он был очень привязан, был обвинен Кассием Севером в отравлении. Август обратился к сенату за советом, что ему делать, опасаясь, как он говорил, что если поддержит Нонния своей рекомендацией, то покажется, будто укрывает обвиняемого от строгости закона; а если не сделает этого, то даст повод думать, что бросает друга и заранее осуждает его своим молчанием. По совету сенаторов он избрал средний путь: присутствовал на суде, но хранил молчание, лишь своим присутствием выражая поддержку Ноннию. Однако даже этими мерами он не избежал упреков обвинителя – человека необузданного и несдержанного на язык, который горько жаловался, что присутствие императора спасает человека, достойного величайших наказаний.

Примеры его умеренности в отношении тех, кто проявлял к нему неуважение и нападал на него в речах или памфлетах, бесчисленны. Однажды, находясь в загородном доме, он был обеспокоен совой, которая каждую ночь издавала свои печальные крики, и выразил желание избавиться от нее. Солдату удалось поймать птицу живой, и он принес ее императору, надеясь на щедрую награду. Август приказал выдать ему тысячу сестерциев (сто двадцать пять ливров). Солдат, ожидавший гораздо большего, выпустил птицу, сказав: «Лучше пусть живет». И эта наглая выходка осталась безнаказанной.

Его мягкость проявлялась даже в более серьезных вопросах. Когда он готовился к одному из своих путешествий, сенатор по имени Руфус за столом сказал, что желает, чтобы император никогда не вернулся; шутя о множестве жертв, которые обычно приносились в благодарность за его возвращение после долгого отсутствия, он добавил, что все быки и телята разделяют его желание. Эти слова не пропали даром и были тщательно записаны некоторыми из присутствующих. На следующий день раб Руфа напомнил