Александр Говоров - Византийская тьма Страница 127

Вспомнились ему, конечно, и его боевые археологини, его Афины Паллады, их героическая защита юного начальника и неприятие ими его вольностей, особенно в отношении Русиной Светланы.

Он тщательно уложил, устроил в чуланчике свой палимпсест, прикрыл овечьей шкурой, песочком зачем-то присыпал. Хотя, как знать. Он же профессиональный археолог, гробокопатель, а не археограф, не книгоед. Как знать, может, именно овечья шкура и песок как раз и вредны для восьмисотлетия пергаменной книги?

Сел отдохнуть. По приобретенной уже в Византии привычке отхлебнул из фляжки, притороченной к поясу вместе с мечом-акинаком. День синеглазый все еще торжествовал за оконным стеклом. Хорошо освещались на сводах эргастирия причудливые трапеции и полукружия, которые начертал здесь Сикидит. Однако пора была идти назад, пока не стало смеркаться.

О чем он думал в этот час? О родителях, оставленных в неизмеримой дали? Или о родных и близких, обретенных в отечестве новом? Или о тех, о ком еще надо заботиться, — о матушке Софии, о маленьком Ферруччи? Или о том он думал, как ему предстоит жить впредь?

Мы не знаем этого и уже никогда не узнаем, потому что этого он не описал в своем палимпсесте.

Сквозь журчанье водопада послышалось блеянье коз. Пастух в вязаной шапочке и с крюкоподобным посохом спешил увести свое стадо к ночлегу. Надо было вставать, надо было спешить, вот еще мгновение, вот еще…

И вдруг он ясно различил тихий четкий стук. Он повернул голову к окну, и стук повторился. Там, за стеклом, сидела голубка и стучала клювиком в окно.