Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев Страница 12

Это, скажем, во время арианских споров обе стороны исходили из того, что стоят на христианских позициях, только у оппонентов христианство поврежденное; манихейство же все-таки опознавалось как другая вера — и тем не менее находило до поры до времени немало адептов именно среди христиан. Возможно, что дело не только в сочетании причудливого богословия с ровной бытовой набожностью, но и в самой доктрине извечного противоборства добра и зла: психологически усвоить ее бывает значительно легче, чем иное неловкое рассуждение о том, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Даже у Августина, несмотря на непримиримый разрыв с манихейством, некоторые отыскивают проявления все того же дуализма (например, в понимании человеческой истории как поля битвы «града Божия» и «града земного»); есть и оригинальная теория, объясняющая взлет первоначального общежительного монашества влиянием манихейства с его общинами «избранных».

Как бы то ни было, соперничество с манихейством породило внушительное, но не ошеломляющее количество христианской полемической литературы. Вполне могло случиться, что после VI века о манихействе бы прочно забыли — как забыли о гностиках, которые уже веке в XII совершенно не казались уж таким дьявольским соблазном, который необходимо помнить для остережения. Вышло, однако, совершенно иначе. Именно давным-давно несуществующее манихейство для Средневековья стало неким синонимом ереси вообще, и даже не просто ереси, а архиереси. В Византии обвиняли в манихействе армянских павликиан и болгарских богомилов, на Западе — альбигойцев, катаров и тамплиеров. Во всех этих случаях обвинения писались словно под копирку, и было время, когда ученые, принимая их за чистую монету, всерьез полагали, что тут налицо реальная генеалогия, восходящая непосредственно к Мани.

И здесь уже дает о себе знать совершенно новое, позднесредневековое отношение к ереси как феномену. Ереси (равно как и расколы) время от времени продолжают возникать, и за ними всякий раз можно распознать нечто уникальное, какое-то новое чувство доктринальной или социальной неправомерности. Но вместо квалифицированной полемической реакции они часто вызывают все более клишированные ответы: гораздо проще и безопаснее припечатать новое явление как реинкарнацию той или иной давно осужденной ереси, горделиво повторяя одни и те же слова о «птичьем клее» и «сетях дьявольских».

III–VII века. Новациане и донатисты: немилость к падшим

Слышат люди: «Вон предатель», а в чем дело-то, не знают.

Если скажешь: «Докажите!» — ничего не отвечают.

<…>

Хочешь знать, кто лжет? А тот, кто не в единстве пребывает.

Спор решен. Так почему бы с миром вам не оставаться?

Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что бессмертие и Бог существуют, то сейчас же, естественно, сказал себе: «Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю». <…> Алеше казалось даже странным и невозможным жить по-прежнему. Сказано: «Раздай все и иди за мной, если хочешь быть совершен». Алеша и сказал себе: «Не могу я отдать вместо „всего“ два рубля, а вместо „иди за мной“ ходить лишь к обедне».

Слова «новациане» и «донатисты» сейчас совершенно не отдают чем-то великим, судьбоносным и страшным. Это не гностицизм, не арианство, не иконоборчество, о которых все хоть что-то да слышали. На самом же деле историческое, мировоззренческое, отчасти и политическое значение именно этих расколов III–VII веков огромно. Они впервые поставили ребром вопросы, которые не только для позднеантичного и раннесредневекового человечества были весьма жгучими, но и сейчас сохраняют свою публицистическую остроту. Причем, наверное, для любого сознания — клерикального и антиклерикального, ортодоксального и секулярного. Должно ли религиозное сообщество быть коллективом безукоризненных праведников, в котором нет места оступившимся? Есть ли предел тому, что можно простить? Где пролегают границы возможного компромисса между буквой этического императива и житейскими обстоятельствами? Сохраняет ли недостойный священнослужитель божественный «мандат»? Наконец, можно ли пытаться прибегать в интересах высшей нравственности к прямому насилию?

Новациане (III–VII вв.) и донатисты (IV–VI вв.) — представители движений в раннем христианстве, отделившихся от официальной церкви прежде всего по дисциплинарным соображениям. И те и другие считали, что отступничество во время гонений, как и другие тяжкие грехи, исключает человека из общества христиан автоматически и безвозвратно. Соответственно, не может быть истинной церковь, где отступники (хотя бы раскаивающиеся) и грешники находят прибежище и тем более становятся священниками и епископами.

Было гонимое и маргинальное, но все же праведное сообщество, стойко переносившее государственные репрессии и порождавшее тысячи доблестных мучеников; потом пришел император Константин I — и оно в мгновение ока превратилось в признанную общественную силу, не просто легальную, но и влиятельную. Что-то такое мы обычно себе представляем в качестве самого общего очерка социальной истории христианства II–IV веков — но, как это с общими очерками обычно бывает, за скобками остается чудовищное количество нюансов и полутонов. А в них-то для тогдашних людей иногда состояло самое важное.

Да, были гонения, разные по масштабам и накалу, но все равно безжалостные. Да, были сонмы мучеников, самоотверженно и героически умиравших за свои убеждения. Но все-таки к III веку христиане уже как-то незаметно встроились в римский социум; у того или иного епископа нет-нет да и возникали неформальные добрые отношения с гражданскими властями (или хотя бы с тем, кто к власти был близок). Среди же тех, кто угодил в репрессивные жернова, были не только герои и героини, которые, если верить позднейшим житийным легендам, вступали в красивые нравоучительные беседы с гонителями и смеясь переносили невообразимые мучения, слыша пение ангелов. Были, увы, и запутавшиеся проходимцы, умученные для начала долгами и бедностью: римское правосудие было обстоятельно и потому неторопливо, можно было понадеяться, что дело ограничится ссылкой или тюрьмой, причем заключенных всячески опекала общинная система христианской благотворительности. А там, глядишь, или гонение кончится, или кто-нибудь где-нибудь замолвит словечко — и вот