Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова Страница 43

метафоре правосудия. Выбор зависел от того, какую сторону в осуществлявшемся партией методе политической борьбы следовало подчеркнуть. Несмотря на то что Л.А. Тихомиров в статье «На чьей стороне нравственность?» отрицал безнравственность политического убийства[750], все же очевидно партия нуждалась в том, чтобы каким-то образом оправдать применяемое ею насилие. Метафора войны позволяла описывать ситуацию, в которой обычные правила морали не действуют. «На войне — как на войне… Сентиментальность вовсе не уместна в такое время», — говорилось в статье «Кошачий концерт»[751]. Метафора войны появилась уже в передовой статье № 1 журнала «Народная воля»: «Правительство объявляет нам войну [выделено мной. — Ю.С.]; хотим мы этого или нет — оно будет нас бить»[752]. Эта фраза включает в себя характерный для партии прием использования метафоры войны: она подчеркивает, что инициатором террора выступило само правительство, «объявившее войну». В прокламации «Французскому народу от Исполнительного комитета русской революционной партии по поводу невыдачи Л. Гартмана» действия партии показаны как ответ на действия правительства: «Народная воля» только «принимает сражение»[753], начатое не ею, «отражает нападение»[754]. Навязанность, «вынужденность» террора декларировалась также в прокламации партии по поводу взрыва в Зимнем дворце: правительство подавляло исключительно «мирную» деятельность на благо народа, вследствие чего партия начала «вооруженную борьбу»[755].

В первых номерах «Народной воли» политические убийства были представлены как аффективные действия. Эта традиция восходила к процессу В.И. Засулич, поступок которой радикалы объясняли исключительно возмущенным «чувством чести», а не каким-то политическим или иным расчетом[756]. Л.А. Тихомиров утверждал, что террористы не руководствуются холодным расчетом, но действуют в «состоянии озлобления и отчаяния» и «крайней степени ожесточения»[757]. Причина такого состояния кроется в жестоких гонениях, которым подверглись мирные «ходебщики в народ»: не будь репрессий, русские революционеры действовали бы только методами пропаганды. Они органически не переносят насилие, «не способны к террору»[758]. Переход к последнему был описан А.А. Квятковским во время «Процесса Шестнадцати» как превращение «агнца» в «тигра». Он тут же подчеркивал, что это превращение «временное», вызванное «необходимостью»[759]. В такой интерпретации революционный террор становился еще одним преступлением правительства. Своими действиями оно вынудило перешагнуть через мораль «людей глубоко гуманных и неспособных к кровопролитию», «тяжелому» для них[760].

Эволюция взглядов народовольцев на террор нашла отражение в употреблении метафоры войны в статьях и прокламациях, относящихся к 1880–1881 годам. Их авторы выделяли два этапа войны «Народной воли» с правительством и, соответственно, два этапа понимания задач террора. На первом этапе партия «ограничивалась» отражением нападений «правительственных агентов»[761]. К этому периоду относится представление о терроре исключительно как о средстве «мести и самозащиты», продемонстрированное А.А. Квятковским и С.Г. Ширяевым на «Процессе Шестнадцати» и унаследованное ими от землевольческого периода[762]. В 1880 году террор представлялся народовольцам уже как способ борьбы с государственной организацией и в то же время как средство агитации: «Террор помогает организационной работе, пробуждая ум и чувство народа и интеллигенции, намечая сильнейшего врага и доказывая возможность борьбы с ним»[763]. Соответственно, война на этом этапе приобрела новый, «наступательный» характер.

Тема мести и возмездия связывала метафору войны с другой, не менее часто употребляемой «Народной волей» метафорой правосудия. Чаще всего она использовалась в прокламациях по поводу покушений. Цареубийство в них было представлено как «казнь» и «кара», осуществляемая по «приговору» партии[764]. Метафора правосудия подчеркивала законность действий «Народной воли», она же снимала вопрос о нравственности политического убийства. Предвидя возможные возражения по поводу права партии осуществлять правосудие, Л.А. Тихомиров в статье «На чьей стороне нравственность?» прибегнул к казуистическому приему: правительство осуществляет правосудие, «узурпировав народную волю», в ответ на это партия будет считать себя вправе осуществлять правосудие «ровно до тех пор, пока оно не перейдет в руки народа»[765].

«Смертный приговор» был вынесен императору в связи с его «преступлениями». Главное, что ставилось ему в вину, — это «узурпация народного самодержавия»[766]. В прокламации по поводу 1 марта находим утверждение, похожее больше на норму права: «Всякий насилователь воли народа есть народный враг и тиран. Смерть Александра II показала, какого возмездия достойна такая роль»[767]. Также император обвинялся в 16 «убийствах» революционеров и «мучении» тысяч «страдальцев»[768]. «Он заслуживает смертной казни за всю кровь, им пролитую, за все муки, им созданные»[769], — гласила прокламация, посвященная взрыву 19 ноября 1879 года.

Обе метафоры имели общую цель — подчеркнуть, что террор является мерой вынужденной, ответом на действия правительства. Это положение нашло воплощение в емкой формуле С.Г. Ширяева: «Красный террор Исполнительного комитета был лишь ответом на белый террор правительства [выделено мной. — Ю.С.]. Но не будь последнего, не было бы и первого»[770]. Постоянное подчеркивание вторичности террора партии по отношению к террору правительства подводит к необходимости проанализировать, что именно народовольцы понимали под «белым террором» и какими риторическими приемами пользовались при его описании.

В изображении журнала «Народная воля» действия правительства представали как череда мер, попадающих под определение «насилия». Хронологические рамки эпохи «белого террора» были даны условно: последние десять-пятнадцать лет[771]. Историческая параллель с эпохой Ивана Грозного, не раз появлявшаяся на страницах партийного издания, удревняла историю «правительственного деспотизма» в России на несколько веков. В статьях газеты жандармы назывались «опричниками», а киевский временный генерал-губернатор — «Малютой Скуратовым»[772].

Народовольцы, первоначально видевшие в террористических актах месть, сосредотачивались на описании «белого террора», направленного против революционеров. Несколько номеров журнала вышло с разделом «Хроника преследований», в котором печатались сведения о ссылках, арестах, жестоком обращении со ссыльнопоселенцами и пр. Постоянно подчеркивалась несоразмерность преступления и наказания: в России вешают за «образ мыслей», отправляют на каторгу людей, «которых не за что было и под арест посадить»[773]. Журнал перечислял все разнообразие насильственных мер, применяемых правительством: оно «вешает», «губит в тюрьмах», «держит целые годы без суда и следствия» и «хоронит заживо в рудниках», «замуровывает в крепостях», «разлучает с детьми, женами и престарелыми родителями, оставляя их на произвол судьбы, без пропитания»[774]. Особенно остро в этот момент стоял вопрос о пытках: в одной из статей Л.А. Тихомиров писал, что Каракозова, Соловьева и других политических преступников пытали «электричеством и гальванизмом»[775].

Представить террор только как ответ на действия правительства против революционеров было недостаточно. В этом случае он выглядел бы просто как личная месть. «Народной воле» необходимо было показать, что она совершает возмездие за муки всей страны. Партия доказывала, что правительство применяет целую систему