Мой удивительный мир - Виктор Степанович Гребенников Страница 33

Я уже писал, что численность многих крупных птиц у нас местами резко сократилась; что касается орлов и грифов — то их стало меньше во всей стране. Орлам трудно теперь найти спокойное место для гнезда и обеспечить себя и своих детей добычей. Пойманные же птицей суслики и другие грызуны могут накапливать в своем теле многочисленные ядохимикаты, применяемые на полях. Сами грызуны как-то справляются с химией, «привыкли», что ли, а вот питающиеся ими смелые мощные птицы оказались существами гораздо более нежными. И пошел орлиный славный род на убыль: редко-редко встретишь теперь в средней полосе страны, в Западной Сибири, на Урале гордо парящего повелителя неба. Во всяком случае в окрестностях Исилькуля Омской области, да и Новосибирска, их теперь нет совершенно. А ведь всего лет двадцать-тридцать тому назад были!

Сейчас придется ненадолго отвлечься от основного предмета этой главы — но именно затем, чтобы вновь вернуться к парящим в небе.

Еще с раннего детства мне нравились картины художника Самокиша — крупного советского баталиста и анималиста[14], моего земляка, жившего в Симферополе (однажды отец на улице сказал мне: «Гляди — вон идет Самокиш!» — и я увидел усатого, чуть сутулого старичка, несшего свернутые в трубку холсты). Вздыбленные или скачущие во весь опор кони, пулеметные тачанки, рубящиеся в смертельных схватках всадники — картины этого художника так же неотделимы от моего детства, как неотделимы от него виртуозные, полные динамизма рисунки пером Самокиша, фронтового художника-документалиста первой мировой войны, которыми щедро были заполнены страницы дореволюционных журналов «Нива», хранившегося у нас толстыми кипами. И встречаясь теперь с картинами Самокиша, этого славного усатого красноармейца в буденовке, так здорово писавшего любимых им лихих коней, — а картины его есть во многих музеях страны — я как бы встречаюсь со старыми, испытанными и верными друзьями, оставшимися в живых. Ведь 27 октября 1941 года в керченском порту полностью сгорела экспозиция Симферопольской картинной галереи, во время страшной бомбежки фашистской авиацией.

В самом начале тридцатых годов, когда мне было года три-четыре, отец сводил меня на очередную выставку, где были и картины нашего Самокиша — с его конниками-буденовцами, битвами за Сиваш и за Красное знамя. Но была среди них одна, непохожая на остальные, как бы выпадающая из общей героической батальной темы. Опаленная знойным солнцем улица. Вдали, у хибар — худые, в лохмотьях, люди. А на первом плане — высохший на солнце лошадиный труп. На этикетке было написано: «Н. С. Самокиш. Голод в Крыму. 1923 год». Не знаю, цел ли этот большой холст сейчас, но уж очень запомнилась мне эта, казалось бы, странная картина[15].

Однако для меня тогда она вовсе не была странной — наоборот, очень правдивой и чем-то даже близкой. «Хмурое утро» молодой Советской республики, еще не успевшей встать на ноги, но уже истерзанной Врангелями и Деникиными, колчаками и антан-тами, совпало по времени с моим ранним детством. И в числе самых первых моих воспоминаний, кроме ярких и радостных картин, стук нищих под окном, и именно вот такие, как на том холсте у Самокиша, трупы лошадей.

Видел сам, да и не раз, смерть лошади на улице.

И я вовсе не догадывался, что именно поэтому парили над городом странные красивые птицы: они видели внизу свою исконную пищу — падаль. Это были не орлы, не соколы и не ястребы, которые питаются только свежим мясом, добытым в в открытом бою. Из книг я узнал, что среди отряда хищных птиц есть группа таких, которые питаются именно павшими животными. Ведь в природе все закономерно, и все ее звенья связаны в сложные цепи. Отживет тот или иной зверь отмеренный ему век и умирает. Но почему его останки должны доставаться только микробам и мухам? И природа давно предусмотрела это, «назначив» для ликвидации мертвых животных некоторых зверей и птиц — санитаров-«профессионалов».

И если отбросить предубеждения и лишнюю брезгливость, то оказывается, что они делали очень нужное и важное дело: когда в степях, лесах и горах было много разного зверья, птицы очищали природу от падали, за счет которой и существовали сами, и растили потомство. В этом был глубокий смысл: мертвое прямым образом превращалось в живое. И не просто в живое, а в своеобразное, особенное украшение неба. Вот этого уже у них не отнимешь: величественнее парящих грифов, на мой взгляд, нет в полете ни одной птицы.

Только спуститься на улицы они, конечно же, не решались и кружили, кружили над городом, отлично видя даже с огромной высоты «зря пропадающую» пищу. Кстати, среди пернатых именно у грифов наиболее острое зрение, намного острее человеческого.

И вот теперь я могу назвать всех этих птиц, что в детстве кружили над городом в светлом утреннем небе.

Белые (иногда розовато-белые) парители с темными концами крыльев. Очень красивые в полете птицы, только люди дали им совсем неблагозвучное название — стервятник. А молодые «стервенята» — темно-бурые, почти черные. Вот почему я видел иногда белую и черную птиц, летящих вместе: наверное, это были мать с сыном. Ну а насчет названия, так у красивейших и безвредных наших растений есть такие имена, как «волчье лыко», «бородавник», «вшивка», «икотник», «клоповник», «мокрица», «язвенник»…

Неофрон (латинское название стервятника) относится к подсемейству грифов семейства ястребиных отряда дневных хищных птиц. Кстати, неофрон — не просто падальщик, он весьма сообразителен. Вспомним кадры из телепередачи «В мире животных»: чтоб разбить толстую скорлупу страусиного яйца, он применяет самый настоящий инструмент — специально выбранный камень. Клюв у него, по сравнению с другими грифами, слабоват, так он берет в него камень, размахивается и швыряет в яйцо до тех пор, пока оно не треснет.

Громадный черный гриф из того же подсемейства и отряда. Ширококрылая лобастая крючконосая птица — но в парящем полете гриф замечателен своею особенной, не похожей на орлиную, мрачно-торжественной красотой. Мне посчастливилось более или менее отчетливо видеть черного грифа — жителя высоких гор — только пару раз. Сейчас они в Крыму — великая редкость.

Почти такой же по размеру (в размахе крыльев почти 2,5 метра) и форме, но не столь мрачно окрашенный белоголовый сип — тот самый золотисто-черно-белый великан, которого я упоминал в начале главы. Гнездится в скалах, небольшими колониями, да и летать предпочитает компаниями. Основная его окраска описывается как глинисто-бурая. Но на фоне синего неба, подсвеченный солнцем, сип выглядит почти золотым, что еще более подчеркивается темными концами