Мой удивительный мир - Виктор Степанович Гребенников Страница 24

И не только они. Высоко-высоко на фасаде дома № 4 по Пушкинской улице высечены несколько больших барельефов в духе первых послереволюционных лет — в стиле благородного символического классицизма. Гордый мускулистый пролетарий с тяжелым молотом у наковальни. Пахарь с серпом у плеча, плугом и снопами пшеницы (под которыми трогательно примостилась кринка молока). Отлично выполненные фигуры целехоньки, хотя столь ненавистные фашистам серп и молот должны были побудить их не пожалеть для этого пулеметных дисков. Но дело в том, что огромные фигуры, в общем-то, незаметны — некоторый просчет зодчего, вознесшего их слишком высоко, над густыми деревьями, спас их. И в результате они вышли победителями — эти мускулистые гранитные люди с серпом и молотом. Такими я их и нарисовал.

Они охраняли мой город. И, вместе с живыми, отстояли его, очистили от ненавистного врага.

Был на Руси древний обычай. При постройке деревянной избы или дома, украшая его резьбой, непременно вплетали в узор на видном месте русалку либо крылатую фигуру с человечьим ликом. Считалось, что она обережет дома и его обитателей от лиходейства и дурного глаза. Стражниц этих так и называли — берегинями. Берегинь и сейчас можно встретить на уцелевших старых резных деревянных домах в Центральной и Северной России, в Поволжье, в Сибири. Вроде бы суеверие, а все равно хороший был обычай. То лукавые, то строгие, то веселые, то наивные существа с женским лицом, рыбьим хвостом или птичьими крыльями — плод фантазии талантливых плотников — уже потрескались от старости, и теперь роли поменялись: не берегини охраняют людей, а люди сберегают для дальнейших поколений чудесные произведения народного творчества — уцелевшие дома, одетые вычурной деревянной резьбой с лошадиными головами или петухами на крышах, с берегинями на фронтонах, наличниках окон или над воротами. Если такой дом все же подлежит сносу, то деревянное старинное кружево заботливо снимается и перевозится в музей.

А иногда весь дом, мельница, церковь, деревянная крепостная башня целиком перевозится за сотни километров в один из специальных музеев деревянного зодчества — таких музеев под открытым небом в нашей стране уже несколько. Перед этим каждую деталь размечают, наносят на план, затем здание осторожно разбирают и перевозят на новое место, где терпеливо собирают вновь, заодно тщательно реставрируя и пропитывая специальными препаратами против грибков, жуков-древоточцев и огня.

Вполне справедливым было бы подобное отношение не только к деревянной резьбе, но и к лепным украшениям. Мне могут возразить: первое — искусство чисто народное, плотницкое, второе же — дворянское баловство и помпезность. Так-то оно вроде так, только сделаны были все эти гирлянды, маски, кариатиды, да и сами дома, такими же рабочими талантливыми руками, как и деревянные шедевры. И если можно еще поспорить насчет художественной ценности некоторых из этих лепных украшений, то уж историческая ценность их несомненна.

Они — свидетели эпох ушедших.

Они — выразители трудолюбия, вкусов, настроений наших предков.

Они помогли охранить мой город.

Они помогли охранить и отстоять десятки других городов — каменные, цементные, алебастровые берегини.

Они прожили славную жизнь, намного более долгую, чем наши жизни.

Но и камни не вечны, и вещие существа эти умирают. Я сам видел: сносили дом, так никто и не глянул на маски дриад с таинственной улыбкой, окруженные завитками в стиле «модерн»: мощный бульдозер, грохочущий в тучах белой пыли, крушил стены старого дома вместе с его берегинями…

Даже у моих заветных драконов оплыла и почти исчезла чешуя, то же стало и с глазами. В теле одного из бедняг наделаны большие зияющие дыры — когда-то крепили к фасаду плакат или что иное. Как поднялась рука «шлямбурить» эти дыры в почти живом существе? Жаль мне будет стариков драконов, если они умрут. А такое очень может быть: здание, на котором они доживают свой век, как я сейчас на него посмотрю, было выстроено «под готику», причем неумеренно вычурную, и, конечно, в понимании специалистов, «художественной ценности не представляет…»

Но разделят ли эту нашу сегодняшнюю точку зрения наши же потомки, скажем, лет через триста? Убежден: они будут по крохам, по сохранившимся фотографиям, рисункам кропотливо изучать, восстанавливать образы ушедших эпох, поминая недобрым словом любых разрушителей, даже самых благонамеренных и умных. И, может быть, все же есть резон пересмотреть бытующее сейчас отношение к «недеревянному» зодчеству наших городов конца XVIII — начала XX веков, в общем неповторимому и своеобразному?

И еще (это я уже как биолог): людям всех эпох и народов было свойственно изображать живой мир, украшая свои жилища и общественные здания образами растений, животных, людей. В этом тысячелетиями проявлялась какая-то очень нужная связь с природой. Вспомним пещерную живопись палеолита, фрески и рельефы древнего Египта, Греции, Рима, Индии; вспомним строгую, но богатую растительными орнаментами и образами химер и монстров готику, вспомним эпоху Возрождения — настоящий гимн Природе и Человеку. Так вот хорошо ли мы сделали, что начисто убрали с фасадов своих новых жилищ и общественных зданий все то, что накапливалось и совершенствовалось веками — художественные образы живой Природы?

Кстати, насчет животных. Домашней живности, столь нужной человеческой душе, все туже и туже жить в городах; как ни горько, а, заглядывая вперед, приходится признать, что нашим потомкам-горожанам придется жить и вовсе без домашних животных. Такова неизбежная плата за наш городской комфорт и прочие городские блага. И вот не признаком ли этого служит исчезновение из нашего «декоративного обихода» тех самых симпатичных львиных физиономий, похожих то на добродушных котов, то на людей, забавных драконов и химер, гордых орлов и грифов, загадочных гранитных сфинксов и бронзовых вздыбленных коней?

…Уже который отпуск я с фотоаппаратом и планшетом для рисования брожу по родному городу, навещая своих молчаливых любимцев. Составил даже их «адресный список», завел фототеку. Затеял как бы «полный атлас» сохранившихся скульптурных изображений живых существ на фасадах родных улиц, некоторые рисунки из него вы здесь и видите.

Оказалось, что лучше всего рисовать такую скульптуру шариковой ручкой — твердый штрих одинаковой толщины, немного похожий на след граверного резца, наиболее убедительно передает объемы старинных барельефов. После, уже дома, я немного дорабатываю некоторые рисунки жидкими гуашевыми белилами, взятыми на перо, штрихами которого, направленными поперек или наискосок черных штрихов,